Читаем без скачивания Поп - Александр Сегень

– Только будьте осторожны, ребята, – попросил Торопцев. – Они сейчас каждого куста боятся. Немцы-то поговаривают, что и отсюда придётся им отступать. И прихвостни ихние чувствуют себя неуютно.

– Спасибо, Николай Николаевич, – говорил Лёшка. – Вы ведь мне как отец. Я Машу никогда не забуду. И ни на ком не женюсь.

– А вот это зря. Война пройдёт, женись обязательно. Хочешь, на моих женись – чем тебе Надька или Катька хуже Маши?

– Ладно, я подумаю.

В ту же ночь, перед самым рассветом, Табак и Муркин возле большого дома на улице Красной тихо сняли часового. Сразу после этого с трёх сторон партизаны быстро вломились в окна и вырезали всех шуцманов, из которых половина так и не проснулись, потому что были мертвецки пьяны. Некоторые успели только вскочить с кровати и тотчас получить нож под сердце. Четырнадцать предателей в считанные минуты дружно отправились в преисподнюю. А вот самого Владыкина в доме не оказалось.

– Не он. И это не он. И это не Владыкин, – говорил Луготинцев, осматривая трупы. – Нету его тут. Жаль! Главного мерзавца-то и не порешили!

Учинив расправу, отправились продолжать пиршество. Но когда партизанский отряд приблизился к дому, где родился и вырос Лёшка, произошло то, чего никто не ожидал. Там ночевали шуцманы Овшистко, Журавлёв, Петрик и ещё четверо, включая Владыкина, который накануне напился и крепко спал. Овшистко проснулся среди ночи в страшном смятении и завизжал, как поросёнок, которого идут резать. Бегая по комнатам, он будил всех и кричал:

– Убивать! Нас убивать идут! Убива-а-ать!

– Ты что, офонарел? – спросонок ворчали на него товарищи по предательской работе. Но он продолжал верещать, схватил автомат и принялся палить то из одного окна, то из другого, то из третьего. Тут и Журавлёв в рассветных сумерках различил, как к дому умелыми перебежками стремительно приближаются вооруженные люди. Тогда уж все схватились за оружие и стали отстреливаться из окон. Завязался бой. Пули, как пчёлы в улей, летели в дом Луготинцевых, круша в нём всё подряд. В ответ летели пули из дома по нападающим. Но успех был на стороне партизан. Муркин сумел незаметно подползти к самому дому и бросить в ближайшее окно подряд две гранаты. Далее исход сражения был предрешён. Ворвавшись в дом, партизаны добивали раненых шуцманов. Долго никак не могли прикончить Ластика Овшистко. Он верещал, но, сколько ни кололи его штыком, никак не отправлялся на тот свет. Лишь с десятого удара дернулся и, наконец, затих.

– Владыкин! – радостно воскликнул Алексей, перевернув одну из кроватей и обнаружив там затаившегося старшего шуцмана. Тот сквозь пьяный сон услышал битву, сполз с кровати, залез под неё и там снова уснул. Теперь он ошалело таращился на партизан и силился осознать, что происходит.

– Жалко его такого приканчивать, – сказал Табак. – Он же ни бельмеса не понимает!

– Вяжите гада, оттащим в лес и там казним, как полагается, – приказал Луготинцев.

Третий дом брать не решились. Много шума поднялось, вот-вот могли нагрянуть немцы, а с ними будет потрудней. Находившиеся в том третьем доме полицаи приготовились к обороне, но сами напасть не осмелились, не зная, какой силы и численности партизанский отряд ведёт бой в доме Луготинцевых. А иначе партизанам пришлось бы туго. Но они, к счастью, успешно вышли из села и углубились в лес. Боевая операция прошла как нельзя лучше – только трое получили ранения, и из них только одного нужно было тащить на себе, двое других могли передвигаться самостоятельно. В лесу в условленном месте их ждали Невский и ещё двое.

– Докладывайте, товарищ Луготинцев, – сказал Наум Захарович.

– Операция прошла успешно, товарищ комиссар. – Алексей приложил ладонь к козырьку фуражки. – Бойцы Серёгин и Тимофеев легко ранены. Боец Груздев ранен в живот и находится в тяжёлом состоянии. Остальные бойцы целы. В селе Закаты почти полностью ликвидирована группировка предателей-полицаев. Уничтожено двадцать шуцманов, находившихся на службе у врага. Главарь Владыкин связан и доставлен сюда. Вот он, товарищ Невский. Пьян, скотина!

– Превосходнейше, превосходнейше, – потирал руки политрук. – А каков немецкий гарнизон в Закатах?

– По данным, полученным от товарища Торопцева, немцев в селе около двух десятков, не более.

– Нет, временно придётся затаиться и лишь спустя какое-то время совершить нападение. Кстати, в Закатах действует ещё православная сволочь. Местный поп. Мне известно, что он пропагандирует покорность врагу, снабжает гитлеровцев продовольствием, которое собирает по всем окрестностям. В наших руках возмездие!

– Товарищ Невский, разрешите не согласиться. Отец Александр – хороший поп. Он не агитирует за немца. А к тому же он собирает продукты и одежду для расположенного неподалёку отсюда в Сырой низине концлагеря. Спасает наших военнопленных.

– Что же тут похвального! – возмутился Невский. – Сдавшиеся в плен – те же предатели. У советского правительства и коммунистической партии на сей счёт твёрдая позиция. Никакой пощады тем, кто оказался в плену у фашистов! Что за мягкотелость поведения, товарищ Луготинцев!

– Я, товарищ Невский, сам отступал в сорок первом и сам мог оказаться в этом концлагере, – сурово ответил Лёшка.

– Вот тогда бы и я разговаривал с вами по-другому, – не менее жёстко произнёс Наум Невский. – Не как с соратником, а как с предателем Родины. А с предателями Родины у меня разговор короткий. Понятно?

– Не совсем.

– Я спрашиваю, понятно?

– Так точно, товарищ комиссар.

– Вот то-то же! Владыкина, как только протрезвеет, казним.

Но старший закатовский полицай чуял, что ему не следует трезветь. И до самого вечера хитрил, притворяясь мертвецки пьяным. Мычал, мотал головой и как будто ничего не мог сообразить, где он и кто он.

– Вот гнида! – восхищался Табак. – Чует, что как только очухается, тут ему и капец.

– Ладно, Владыкин! Кончай тут Малый театр устраивать! Чем это ты мог так нажраться, что до вечера не трезвеешь. А? – свирепел Клещёв.

– Мы-мым-м-м… – раздавалось в ответ.

На закате его искупали в ручье, побили, и лишь тогда он понял, что дальше валять дурака бесполезно. Его поставили на поляне, и Наум Невский торжественно произнёс речь:

– Перед нами – командир полицаев Владыкин. Несколько лет эта сволочь жировала, работая на благо фашистов. Полицаи села Закаты чинили расправы над мирным населением окрестных мест. Множество советских людей пострадало от рук этой сволочи. За все свои неисчислимые злодеяния предатель Владыкин приговаривается к смертной казни через повешение. Но перед этим я лично отрежу ему нос и уши. Держите его, товарищи.

После того как Невский исполнил задуманное, Владыкина с отрезанными ушами и носом, завывающего от боли и ужаса, подвели к берёзе, перекинули верёвку, набросили предателю на шею петлю и решительно вздёрнули. Несколько минут держали в висячем положении. Удостоверившись, что он мёртв, завернули бездыханное тело в рогожу, ночью дотащили до Закатов и подбросили, чтобы люди знали, что будет с каждым предателем.

82

Небывалая расправа с полицаями всколыхнула всё восточное побережье Чудского и Псковского озёр. На второй день в Закаты прибыла целая рота эсэсовцев, разместилась в домах и уже вечером отправилась в леса искать партизан. Из оккупационных властей осталось всего два офицера и десяток недобитых шуцманов. На третий день после расправы должны были состояться похороны убитых полицаев на местном кладбище. Кого-то увезли хоронить в их родные деревни и сёла, но всё равно к храму Александра Невского родственники и сослуживцы принесли одиннадцать гробов. Батюшку призвали к совершению отпевания и погребения.

Всё это утро отец Александр был сам не свой. Бледный, измученный душевными терзаниями, он проснулся затемно, долго молился, молча пил молоко, закусывая его чёрным хлебцем. Повставали и тихо собрались на кухне все его приёмные дети. Наконец, тишину нарушила матушка Алевтина:

– Ничего не поделаешь, отец Александр. Смирись.

– О-хо-хо! – горестно вздохнул священник и стал собираться на похороны.

К церкви он пришёл сердитый и сразу сказал:

– Не надо вносить их в храм, ни к чему загромождать, итак повернуться негде. Отпевать буду прямо на кладбище.

И отправился совершать утреннее богослужение. Коля, предчувствуя неладное, старался всё время быть рядом с батюшкой. Хор в это утро пел как-то особенно хорошо. Отец Александр старался тянуть время, служба шла долго, неспешно. Но время неумолимо, рано или поздно, а настал миг идти на отпевание.

Всех убитых хоронили в одном месте. Выкопали ряд могил. Перед могилами лежали они в гробах. Особенно выделялось обезображенное лицо Владыкина. Сестра покойного вылепила ему из глины нечто вместо носа, отчего вид получился особенно жуткий. Отец Александр надел на себя епитрахиль и изготовился к отпеванию. Взгляд его так и замер на глиняном носе Владыкина. И дальше, произнося свою речь, батюшка всё время смотрел на эту глиняную штуку, нелепо торчащую из мёртвого лица.