Когда, наконец, чемодан и рюкзак были открыты, там обнаружилась хорошая одежда и белье, наручные часы и целая груда колец, цепочек и медальонов — все то, что доктор, мародерствуя, забирал с трупов своих больных. И это еще с учетом того, что многие вещи доктор успел обменять у местных жителей. Конвойные с видимым удовольствием реквизировали все это имущество. Их бывший владелец уже успел получить несколько прощальных пинков, и когда колонна отправившихся в другой лагерь военнопленных покидала территорию лагеря, еще долго слышались жалобные протестующие вопли доктора, адресованные майору. На мой взгляд, вся эта разыгравшаяся на наших глазах сцена была слишком мягким наказанием для такого человека. Я бы поступил с ним совсем по-другому.
После отсылки доктора уход за военнопленными значительно улучшился. Новый врач, выходец из Нижней Силезии, был очень внимательным и порядочным человеком. Когда он приступил к своим обязанностям, смертность среди пациентов сразу же уменьшилась на треть. Браун, который пользовался всеобщим уважением, стал старшим фельдшером, ему подчинялся весь младший медицинский персонал. С помощью этих двоих людей нам удалось почувствовать, что жизнь снова становится вполне сносной. Даже приближение самых суровых зимних месяцев не заставило нас впасть в отчаяние.
Глава 12
ЛАГЕРЬ У ВОДОНАПОРНОЙ БАШНИ
Теперь все свое время мы посвящали тому, чтобы пережить зиму. Дважды в день «бригада» (так это называлось) отправлялась примерно за два-три километра в лес на заготовку дров. Из-за холода часть партии едва могла передвигаться. В сапогах зияли дыры, и для того, чтобы удержать тепло и защитить ноги от ужасных морозов, приходилось обматывать их войлоком. Вскоре половина состава «бригады» отмораживала ноги, руки, носы и уши. Многие теряли пальцы на руках и ногах. Мне повезло в том, что я сумел раздобыть себе пару приличной обуви, которую пришлось снять с одного из моих подопечных мертвецов. Конечно, холод донимал и меня, но я переносил его лучше многих своих товарищей.
Ежедневные походы в лес позволили самым жестоким русским конвоирам проявить свою изобретательность. Каждого, кто падал, били прикладами винтовок, пока он либо поднимался, либо так и оставался лежать в снегу. В последнем случае ему приходилось мерзнуть, пока, наконец, к вечеру санитарам не позволялось забрать его и попытаться вылечить. Я помню, как такое произошло с одним уроженцем Нижней Баварии, который к тому моменту уже успел лишиться почти всех пальцев на ногах и поэтому не поспевал за колонной. К сумеркам, когда пришли санитары, его лицо стало серо-синего цвета, и он умер почти сразу же после того, как его доставили в госпиталь.
Поскольку я был здоров, то относительно легко перенес все доставшиеся на мою долю удары судьбы. К тому же мне иногда удавалось улизнуть из-под бдительных взоров конвоиров в ближайшую деревню, где я проводил время с гораздо большим комфортом, чем если бы я честно собирал коряги в лесу. Может быть, то, что немецкие военнопленные умудрялись выклянчить себе еду, покажется странным, но в деревнях под Смоленском в то время было много приезжих, некоторые из них почти не пострадали во время войны и поэтому были довольно мирно настроены по отношению к нам, немцам.
Рано или поздно такие откровенные набеги на близлежащие населенные пункты раскрывались, но все мы были голодны как волки и справедливо полагали, что в таких случаях стоило рискнуть. К счастью, меня самого поймали в тот момент, когда конвойный был без оружия. Я пробирался в свой барак, пряча под шинелью кое-что из еды, когда из-за угла вдруг показался караульный, который, конечно, заметил меня. Я изо всех сил старался принять невинный вид, но либо мое подозрительное поведение воришки, либо сверток в руке вызвали у солдата подозрение. В лагере при госпитале, где мы все еще числились выздоравливающими, конвойным не разрешалось носить оружие в зоне, где жили пленные. Солдат долго допрашивал меня о том, где мне удалось раздобыть еду, а затем неожиданно, без всяких комментариев, развернулся и зашагал прочь.
На следующий день в ожидании того, что за мной будет организовано специальное наблюдение, я работал особенно старательно и принес назад в лагерь огромную кучу дров. Конвойному это понравилось, и я подумал, что он не стал докладывать о моем поведении своему начальству. Он подозвал меня.
— Расскажи мне еще раз, — потребовал он, — что именно ты просил там, в деревне?
— Что-нибудь, что поможет мне выжить, — ответил я. — Но мне дали только картошку, хлеб и табак.
— А у этих людей много табака?
— Очень много, — заверил я его, — иначе как бы мне удалось выпросить у них хоть немного?
— Ты прав, — признал конвоир. — Если я разрешу тебе и дальше ходить по деревням, ты согласен купить для меня табак?
Когда на следующий день наша партия снова отправилась в лес, он дал мне немного денег и сам проследил, чтобы я смог беспрепятственно скрыться от наблюдения охраны. Я вернулся уже ближе к вечеру и принес ему мешочек с двумя свертками табака. Солдат грелся у огня, а пленные работали в зарослях вокруг. Я показал ему табак, несколько кусочков черствого хлеба, маленький пакет картошки и, чем я особенно гордился, немного лука и чеснока.
— Оставь еду себе, — разрешил конвоир. — И вот еще, возьми, здесь немного табака для тебя. Если тебе еще понадобится отлучиться, достаточно будет только попросить об этом меня.
Так я стал неофициальным агентом по снабжению охранников. Красная армия держала своих солдат в такой суровой узде, по существу запирая их в лагере вместе с пленными, что повсюду, где отношения между охраной и заключенными не были очень напряженными, возникали примеры такого вот странного тайного сговора. Впрочем, такое случалось и там, где охрана относилась к пленным строго. В тот вечер, когда я открыл для себя новый вид деятельности, в моем подвале собрались на «праздник» мои товарищи. Мы все так старательно курили махорку, что вскоре из-за плотного дыма едва могли видеть лица друг друга.
Мы все больше привыкали к этим тайным рейдам по окрестностям. Дисциплина ослабла, но ловили нас редко. Моим частым отлучкам потворствовал всего один охранник, но попадался я редко, поэтому почти не было случаев, чтобы я получал стандартное наказание за это в виде десяти ударов палкой по спине. Краюха хлеба и немного картошки настолько перевешивали страх наказания, что вскоре администрация лагеря сочла его слишком легким. И после этого нас стали наказывать лишением еды на три дня — теперь игра едва ли стоила свеч.
Нужно было срочно искать новые способы прокормиться, и я стал инициатором новой авантюры, а именно кражи картофеля. Поля с остатками картофеля обычно охранялись, но это не останавливало ни пленных немцев, ни местных жителей от воровства. В девять часов вечера, пользуясь относительно свободным режимом (ведь мы жили в лагере при госпитале), двое или трое из нас отправлялись на промысел. С заранее заготовленными мешками мы рыскали по картофельным полям, расположенным на удалении до двух километров, и при удачном дне каждый приносил обратно по тридцать—тридцать пять килограммов картошки, чего хватало на несколько дней.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
