задачей. Я слишком слаб и безыскусен, чтобы одолеть или обуздать всесокрушающую энергию этого человека. Столь бурное, невыносимое отчаяние невозможно пробить немощным лепетом и неубедительными доводами. Как я должен говорить с ним, чтобы мои слова возымели действие? Как уничтожить глубоко укоренившиеся в нем предубеждения, если они следствие его раннего взросления, образования, наблюдений и жизненного опыта? Как убедить его, что убийство Уайетта в целях самозащиты не преступление? Что даже и преднамеренное убийство такого человека скорее благо, ибо это спасло жизни других? Что направить кинжал в грудь госпожи заставили его не корысть, не честолюбие, не месть и не злой умысел? Он желал даровать ей высшую и единственную милость, коей, по его убеждению, эта женщина заслуживала. Хотел избавить ее от ужасных терзаний, облегчить ее муки.
Все это соответствовало моим представлениям, однако не мне пришлось проверять умозрительные сентенции на практике. Не я вынужден был бороться с осознанием того, что лишь чудо или стечение обстоятельств спасло меня от ужасного поступка, благодаря чему я не пролил кровь той, кого любил больше всех на свете. Не я лишился любви, чести, дружбы, доброго имени. Не я приговорил себя к позору и отвращению, изгнанию и безнадежности, жестокой нужде и рабскому труду. По воле жестокой судьбы все это стало неотъемлемой частью Клитеро, и как, скажите на милость, мое ограниченное красноречие могло разорвать паутину Зла, опутавшую его разум? Любой человек, даже не будучи жертвой непоправимой беды, понимает, что нельзя зацикливаться на прошлом, бесконечно укоряя себя в том, что уже невозможно изменить. Но каждый, кому суждено жить и страдать, неизбежно опутан цепями тех самых заблуждений, которые он осуждает в окружающих, и его попытки избавиться от этих заблуждений так же бесплодны, как и стремление облегчить страдания других.
Поэтому никаких подходящих для данного случая слов мне не удалось придумать. Я мог лишь предложить Клитеро пищу и уговорить его поесть. Голодному человеку трудно устоять, когда ему протягивают хлеб. А ведь если ты однажды сумел заставить кого-то изменить свое решение, то во второй раз это будет сделать легче. Магия сочувствия, упорство хотя бы и не явно творимого милосердия могут исподволь подготовить в душе страдальца переворот, наполнить добрыми чувствами отчаявшуюся душу.
Продолжая размышлять, я положил еду рядом с правой рукой Клитеро и, присев у него в ногах, внимательно присмотрелся к нему. Благодаря передышке от воспоминаний и угрызений совести все те чувства, что во время бодрствования отчетливо читались на его лице, были почти незаметны. Черты его смягчились и облагородились, и он стал похож на себя прежнего. Такой человек не мог быть ни безумцем, ни злостным преступником.
Мне не хотелось его будить. К чему прерывать без нужды столь приятное забвение? Я решил дождаться в тишине, пока он проснется сам, продлив минуты его блаженного беспамятства. Эта пауза возобновила мои раздумья, и посетившие меня мысли подсказали мне план дальнейших действий.
Клитеро полагал, что его убежище неприступно. Как он поведет себя, обнаружив, что кто-то вторгся сюда? Испугается моего присутствия? Снова исчезнет, как накануне, не дав мне возможности поговорить с ним и убедить его поесть? Но если я уйду сейчас, пробуждение Клитеро будет спокойным, и он на какое-то время останется в неведении, что его тайна раскрыта. Он сразу увидит еду и без понуканий с моей стороны утолит свой голод. Столь удивительное и загадочное появление хлеба насущного может быть расценено им как укор и предупреждение свыше. Еще не зная ни личности, ни целей своего благодетеля, он не будет уже опасаться встречи с ним, и мой новый визит не станет для него неожиданностью. Чем дольше я размышлял, тем больше утверждался в правильности этих умозаключений. Наконец, расположив еду таким образом, чтобы он сразу же обратил на нее внимание, я отправился восвояси.
Едва я добрался до дома, как посыльный передал мне записку от Инглфилда, который просил меня провести предстоящую ночь в его имении, поскольку ему необходимо отлучиться в город по неотложному делу.
Я охотно откликнулся на его просьбу. Рано приходить не было нужды, но я решил не дожидаться наступления сумерек. Путь мой пролегал под сенью вяза, столь памятного мне ввиду недавних событий. Вся цепь обстоятельств, связанная с этим деревом, сразу всплыла в памяти.
Что-то заставило меня задержаться у вяза. Взгляд упал на то место, где Клитеро раскапывал землю. Мне показалось, что дерн там свежий и словно выровненный лопатой. В тот раз, когда я впервые наблюдал за Клитеро, этого не было. Тогда он поспешно разрыл яму и столь же поспешно ее засыпал.
Это, естественно, возбудило мое любопытство. Вероятно, кто-то либо сам Клитеро недавно побывал здесь. Для чего Клитеро понадобилось снова копать эту землю? В действиях лунатиков всегда присутствует определенный смысл. Что, если под злосчастным деревом зарыто нечто, связанное с миссис Лоример или с воспоминаниями о Кларисе? Сумею ли я узнать правду?
Это можно было сделать лишь одним способом – подобно Клитеро, прокопав землю в том же месте и на такую же глубину. Только так я выясню, спрятано там что-то или нет. Копать при свете дня, рискуя привлечь к себе внимание, было неблагоразумным. Но до темноты ждать оставалось недолго. Уже приближалась ночь, чем я вполне мог воспользоваться, чтобы осуществить задуманное. Если мне завтра удастся поговорить с Клитеро, что бы я ни обнаружил под вязом, это может оказаться весьма полезным для непростой беседы. Доводы были убедительными, и я решил так и поступить. Однако прежде следовало час-другой пообщаться с хозяйкой и, не вызывая подозрений, удалиться в свою комнату. Когда все улягутся спать, можно будет, не опасаясь помехи или слежки, запастись необходимым инструментом и вернуться сюда.
Одна комната в доме Инглфилда специально предназначалась для гостей. В этой комнате скончался мой друг Уолдгрейв, и тут меня обычно оставляли ночевать. Тягостные воспоминания сами по себе мало способствовали спокойному отдыху, а размышления над тем, что мне вскоре предстояло делать, еще усиливали возбуждение. Взгляд сразу упал на приготовленные для меня свечи, и я подумал, что они могут понадобиться.
Ложиться я не стал – то сидел в раздумьях за столом, то ходил из угла в угол. В комнате по-прежнему стояла та самая кровать, на которой мой друг испустил последнее дыхание. Именно здесь было распростерто его застывшее неподвижное тело. Лечь на эту кровать, прижать голову к этой подушке означало предаться воспоминаниям и тоске, чего мне сейчас совсем не хотелось. Я старался думать о событиях, связанных с Клитеро, о своих
