— Или это вы тоже не помните — с какой стороны вошли в переулок?
Она очнулась от забытья, не сразу сообразив, о чем речь, несколько удивленно посмотрев на оказавшийся перед ней листок с каракулями, — и деланно наморщила лоб, выругав себя за то, что отвлеклась.
— Я вошла отсюда, я шла по этой стороне, а джип был на другой, задом ко мне. — Значит, вы шли по другой стороне, миновали арку — она напротив вас была, — а потом поравнялись с джипом и увидели того, кто сидел за рулем?
Она пожала плечами, не понимая, что тут такого.
— Да или нет?
— Наверное, да — кажется, да.
— Наверное, кажется! — Он снова начал заводиться, но остановил сам себя, словно за то время, пока он отсутствовал здесь, в него врезали какую-то кнопку, с помощью которой он мог контролировать собственные эмоции. И он давил на нее, когда чувствовал, что готов взорваться. — Так вот объясните мне — вы вот газетам подробно описывали, какой он был приятный молодой человек и все такое, и что у вас там прям любовь возникла. А я не пойму — как же вы его успели разглядеть, если просто шли мимо? Ну он вас, допустим, мог увидеть издалека — в боковое зеркало, — но вы-то его никак…
Она все еще морщила лоб, вглядываясь в лист бумаги, на котором изображено было что-то напоминающее наскальную живопись первобытных людей — она похожее видела в школьном учебнике истории.
Как-то неправильно все получалось. Она почему-то не задумывалась над деталями, видимо, в, силу неспособности задумываться, и дотошности такой не ждала. Такой был гладкий красивый рассказ — поверхностный, бездетальный, но полный трагизма, — а стоило копнуть ту самую поверхность, по которой он стелился так красиво, как отдельные куски начали провисать, грозя вот-вот провалиться и утянуть за собой весь ее рассказ целиком.
Это не ее вина была — у нее плохо было с пространственным воображением, и схем этих она не понимала. Вот сексуальную сцену между этим подполковником и машинисткой она могла себе представить — да даже между ним и Мыльниковым, хотя гомосексуализм как явление ей не очень нравился. Но вот мгновенно представить, откуда она должна была идти, чтобы иметь возможность как следует разглядеть водителя и испытать к нему симпатию, было для нее слишком сложно. Виктор обязан был ей подсказать — она ведь вчера просила его помочь, просила продумать все повороты ее беседы с милицией — но…
— Ну?! — поторопил хамелеон. — Что молчите, Марина Евгеньевна? Газетам так красиво все расписываете — прям любовный роман, — а у нас слова сказать не можете. Вы, кстати, не писатель случаем?
В голосе была издевка, но кроме нее там что-то еще имелось — злорадство, что ли. Словно этим вот вопросом, и правда ставящим ее в тупик, он мстил ей за ее поведение, за интервью телевидению и газете — и жутко рад был, что подловил ее на такой вот мелочи. Чтобы теперь, как говорил Виктор, по одной-единственной ошибке доказать, что и весь рассказ ее — в лучшем случае безобидная глупая выдумка. А в худшем — намеренная ложь.
— О, вы мне льстите. — Ей не хотелось возвращаться к конкретному, но отсутствующему пока ответу, и она воспользовалась его вопросом, чтобы уйти на время от реальности в надежде, что возвращаться к ней уже не придется. — Нет, я, к сожалению, не пишу любовных романов, но… Но должна признаться, что я их переживаю — в действительности. В книгах так все красиво и складно, а вот в жизни… В жизни мужчины такие другие — и…
— Вы на вопрос отвечайте! — Она не смотрела на хамелеона, она снова изображала задумчивость, но не сомневалась, что он опять начал меняться. — Придумали историю-то, а, Марина Евгеньевна? Для красного словца расписали, как вы друг другу понравились? Ну?!
— О, конечно, нет, — произнесла чуть обиженно, пытаясь думать, но одновременно понимая, что ничего такого в голову за доли секунды не придет. — Просто все было так быстро и так ужасно — и мне так нелегко это вспоминать…
— А вы напрягитесь, — посоветовал зло хамелеон. — Для журналистов же вспомнили, да еще с такими подробностями — ну вот и нас порадуйте. Тем более нам любовной лирики не нужно — нас голые факты интересуют…
Надо было бы сказать ему, что она шла с другой стороны, и джип был к ней лицом, и водителя она увидела издалека, потому что у него было открыто окно и он курил, высунувшись на улицу. Но тогда получалось… Тогда получалось, что она прошла мимо машины, а потом мимо арки. А значит, когда она услышала, как хлопнула дверь, тот второй, ею увиденный, был ближе к ней, чем водитель, — и она просто обязана была запомнить его, коль скоро она так хорошо запомнила водителя.
— Ну что — признаем, что придумали все? — Интонация снова потеплела, но это было искусственное тепло, которое просто выманивало ее, заставляло расслабиться, чтобы потом спалить в одну секунду. — Хватит, Марина Евгеньевна, — говорите правду и до свидания.
— Я понимаю… — Она взглянула на него, такого довольного собой, самоуверенного, смотрящего на нее с превосходством, смешанным с презрением. — Я понимаю, что для вас то, что случилось, ничего особенного не представляет. А я видела такое впервые. Я женщина, между прочим, — и когда я начинаю вспоминать, я вспоминаю все. И мне это очень тяжело — в отличие от вас…
Она замолчала на мгновение, глядя на него, решаясь. Вспоминая, что Виктор ей говорил, что если милиция пойдет на принцип, то может даже проверить, насколько хорошо она видит. А она видела не очень хорошо, у нее близорукость была, просто очков не носила. А контактные линзы — ярко-синие, так сочетавшиеся с ее выкрашенными в платину волосами — служили скорее для красоты. И она могла в них разглядеть кого-то более-менее отчетливо через узкий переулок — но никак не больше.
— Я ведь вам сказала — я подходила к джипу сзади, шла по другой стороне переулка. А водитель, наверное, заметил меня издалека — потому что я увидела, как он высунулся в окно и обернулся и на меня смотрит. И я подумала… подумала, что это какой-нибудь мой знакомый — у меня много знакомых, — и тоже на него смотрела. А потом поняла, что я его не знаю…
— Выходит, что вы шли не останавливаясь и смотрели на него? А он смотрел на вас и даже не отворачивался ко второму — вы ведь говорили, что в машине был еще один человек. Так ведь получается? И вы его на ходу прекрасно разглядели — так? Вы, кстати, как шли-то — под ноги вообще не смотрели? Нет-нет, ничего такого, это я просто для себя уточняю…
Она кивнула — в этом и вправду не было ничего такого.
— Хорошо, — хамелеон согласился так легко, что она даже удивилась. — А вот вы газетам сказали, что он вам рукой махал, даже, кажется, что-то крикнул, — это все когда было, когда вы с ним поравнялись? Вы точно помните, что он вам махнул рукой и крикнул «подожди»? В газете было так — значит, вы это точно помните?
