Почему дышать давали именно большевикам?
Со времен аса, начальника Петербургского охранного отделения Александра Герасимова (он занимал этот пост при Витте и Столыпине) считалось необходимым беречь те революционные организации, куда удалось внедрить секретного агента, чтобы иметь возможность в любой момент парализовать наиболее вредные проявления ее деятельности и арестовывать самых опасных радикалов. А в большевистской партии таких агентов было предостаточно. «Все центры всех революционных организаций должны были существовать как бы посаженные под стеклянные колпаки: каждый шаг их известен полиции, которая решает, что одно проявление их деятельности, с ее точки зрения менее опасное, оно допускает; другое, более вредное, пресечет в корне»[290].
В марте 1912 года директором департамента полиции был назначен Белецкий, который внедрил еще одну тактическую идею: «революционные организации представляют меньше опасности для самодержавия, чем умеренные оппозиционные группы… Деятели, подобные Белецкому, стремились поощрять выступления крайних радикалов против умеренных либералов»[291]. С этой точки зрения большевики были настоящей находкой. Они были незначительной политической силой, в своей критике обращали весьма мало внимания на фигуру императора или на партии из правой части политического спектра, зато вели ожесточенную борьбу с либералами из числа кадетов (одна из программных статей Каменева в 1914 году носила красноречивое название «Борьба за революцию — борьба с либерализмом»), а также с умеренным крылом социал-демократии в лице меньшевиков. Именно Белецкому, еще в бытность его на посту вице-директора Департамента полиции, приписывается вербовка в 1910 г. Романа Малиновского, к тому времени отбывшего три тюремных срока за воровство и кражи со взломом, протекция при его избрании в Государственную думу и инициатива перехода этого депутата из меньшевистской фракции к большевикам. Как говорил сам Белецкий, «Малиновскому были даны указания, чтобы он, по возможности, способствовал разделению партии»[292] социал-демократов, ослабляя ее потенциал. Малиновский закончил свою думскую карьеру только в мае 1914 года, когда должен был срочно скрыться за границу. Причиной тому стало назначение на пост одновременно товарища министра внутренних дел и командира Отдельного корпуса жандармов московского губернатора с армейским прошлым генерала Владимира Джунковского.
Джунковский пользовался большими симпатиями в либеральных общественных кругах, причем во многом за то, что крайне критически относился к деятельности спецслужб, которые интеллигенция считала главным инструментом поддержания антинародной власти. С этим настроением он и начал реформировать вверенную ему сферу, чем снискал откровенную ненависть подчиненных. «Молодой, не серьезный, но шустрый министр Маклаков передал дело борьбы с революцией всецело в руки своего помощника Джунковского, — возмущался Александр Спиридович. — Последний в угоду общественности боролся больше с корпусом жандармов, чем с надвигавшейся революцией»[293]. Еще более категорично высказывался Мартынов: «Это был, в общем, если можно выразиться кратко, но выразительно, круглый и полированный дурень, но дурень чванливый, падкий на лесть и абсолютно бездарный человек… Генерал Джунковский, наивный администратор, является, конечно, противником всяких, «каких-то там» конспираций, «агентуры», «тонкого» сыска и пр. Он по-солдатски, по-военному, напрямик, под честное слово сообщает председателю Государственной думы Родзянко о двойной роли Малиновского и обещает ему убрать из Думы этого «провокатора»»[294].
Особенно Джунковский невзлюбил охранные отделения: «Все эти районные и самостоятельные охранные отделения были только рассадниками провокации; та небольшая польза, которую они, быть может, смогли бы принести, совершенно затушевывалась тем колоссальным вредом, который они сеяли в течение этих нескольких лет»[295]. Своими циркулярами он сначала приступает к уничтожению областных отделений, из которых остаются только столичные. А затем приходит черед районных, объединявших сразу несколько областей. Из них сохранятся только Туркестанское и Восточно-Сибирское. Охранные отделения были влиты в губернские жандармские управления. Так прямо накануне войны было ликвидировано наиболее продвинутое звено политического сыска, а действующие — заметно ослаблены. Так, Джунковский добился увольнения многоопытного начальника Петербургского охранного отделения Михаила фон Котена, несмотря на мольбы градоначальника Драчевского, который сомневался в способности обеспечить без него безопасность в столице. Накануне революции этот самый крупный орган политического розыска в России, который располагался в принадлежавшем принцу Ольденбургскому особняке на Мытнинской набережной, насчитывал около 600 служащих.
Еще более далеко идущие последствия для судьбы России имел циркуляр Джунковского, который запрещал спецслужбам проявлять любой интерес к средним учебным заведениям и внутренним делам армии, создавать секретную агентуру в воинских частях. «Как раз в то время, когда началась война и революционные агитаторы стали особое внимание уделять армии и использовать малейшую возможность воздействовать на солдатские умы своей разлагающей пропагандой, военные власти, испытывая недостаток опыта, были практически беспомощны перед лицом вражеской агитации и пропаганды, — писал Васильев. — …Генерал Джунковский сделал большую ошибку, положившись на заверение Ставки, что он может совершенно спокойно предоставить политическое наблюдение в войсках армейским офицерам»[296]. Не только кому-то, но даже самим себе офицеры отказывались признаться, что во вверенных им подразделениях возможна крамола. «После ухода с поста Джунковского новый товарищ министра внутренних дел, понимавший весь вред сказанного циркуляра, возбудил вопрос об его отмене, — не скрывал своего негодования сменивший фон Когена в столице в 1915 году Константин Глобачев. — Но, видимо, уже было поздно; комиссия, назначенная для обсуждения этого вопроса, его провалила большинством голосов от армии»[297]. Таким образом, в годы Первой мировой войны спецслужбы не имели права работать и не работали в Вооруженных силах!
Война добавит других функций спецслужбам. На них дополнительно ляжет борьба со шпионажем, а также, как писал Павел Заварзин, возглавлявший в те годы жандармское управление Одессы, «сложные обязанности по мобилизации, выборам, транспортировке раненых, перевозке и размещению военнопленных и т. д. Число последних достигло двух миллионов человек»[298]. Тем не менее, спецслужбы ухитрялись заниматься и своими непосредственными обязанностями, в частности, отслеживая ситуацию в стране и не давая развернуться пролетарским революционерам. «Служба безопасности, — отмечал Ричард Пайпс, — была наиболее осведомленным и политически зрелым ведомством имперской России: накануне революции она составляла удивительно проницательные аналитические отчеты и прогнозы о внутреннем положении России»[299].
Почему же тогда спецслужбы, столь хорошо информированные, не смогли предотвратить развития по катастрофическому сценарию? Полагаю, потому, что они создавались для борьбы с революционным движением снизу, со стороны пролетарских, разночинных масс и их политических партий. И эту задачу они в полной мере решили. Можно вполне согласиться с Глобачевым, который утверждал, что «работа тайных сообществ и организаций в России никогда не была так слаба и парализована, как к моменту переворота»[300]. Но удар по государственности наносился из тех сфер, куда офицерам спецслужб вход был заказан.
