Через шесть– девять часов после такого состояния, когда циклон достиг стадии полного развития, подъем воды продолжался, вызывая интерес у неискушенной публики, не предупрежденной об опасности:
Поутру над ее брегамиТеснился кучами народ,Любуясь брызгами, горамиИ пеной разъяренных вод.
Особенно усиливается ветер и резко возрастает вода за два– три часа до пика:
Погода пуще свирепела,Нева вздувалась и ревела,…И вдруг, как зверь остервенясь,На город кинулась.<…>И всплыл Петрополь…
Это – апогей стихии. Циклон уходит, ветер меняет направление, уровень воды быстро понижается:
Нева обратно повлеклась…Вода сбыла, и мостоваяОткрылась…Утра луч…Блеснул над тихою столицейИ не нашел уже следовБеды вчерашней…
Бедствие длилось немного более суток. Поэт соблюдает точность, хотя, приступая к описанию, восклицает: «Ужасный день!» Пушкин отметил самое главное в явлении, выделил основные черты из хаоса чрезвычайного события, отбросил второстепенные детали, которыми изобиловали впечатления множества очевидцев и комментаторов наводнения. Напомним, что он не был свидетелем события, пребывая в Михайловской ссылке: «…теперь в глуши / Безмолвно жизнь моя несется». В действительности же жизнь поэта проходила, судя по всему, в неустанном труде, в том числе в изучении материалов, касающихся наводнения.
Предисловие к «Медному всаднику» представляет собой, в сущности, научную ссылку: «Подробности наводнения заимствованы из тогдашних журналов. Любопытные могут справиться с известием, составленным В.Н. Берхом». Указанный автор до сих пор считается авторитетным историком.
Так на примере пушкинской поэмы мы убеждаемся, что подлинно художественное произведение всегда находится в согласии с наукой, в данном случае – гидрометеорологией.
Во второй половине XIX в. стали изменяться представления о Петербурге. Из литературы постепенно уходил прежний гармонический образ города со светлыми и печальными чертами, существовавший в пушкинское время. Петербург превращался, по выражению Н.П. Анциферова, в «тусклый, больной, скучный город казарм, слякоти и туманов».[112]
Мрачный облик северной столицы всячески подчеркивался Н.А. Некрасовым и Ф.М. Достоевским, уже весьма известными в то время. Некрасовские стихи «О погоде» (1858) начинаются строками:
Слава Богу, стрелять перестали!Ни минуты мы нынче не спали…Ночью пушечный гром грохотал, —Не до сна! Вся столица молилась.Чтоб Нева в берега воротилась,И минула большая беда —Понемногу сбывает вода.Начинается день безобразный —Мутный, ветреный, темный и грязный.
Те же интонации звучат и в стихотворении «Утро», написанном в 1874 г., на который пришлось несколько наводнений:
Это мутное небо… Хоть плачь!..Чу! из крепости грянули пушки!Наводненье столице грозит…[113]
Известна пометка Достоевского на полях вступления к «Медному всаднику» напротив строки «Люблю тебя, Петра творенье»…: «Прости, не люблю…» О творчестве писателя Анциферов говорил: «Водная стихия приковывает внимание Достоевского. Нева, ее рукава и каналы играют большую роль у него. Петербург выступает как город мрака, ветра, мокроты». Предлагая постигать город методом литературных экскурсий, Анциферов считал подходящим местом для начала восприятия образа Петербурга по Достоевскому Петровский остров. «Темные, мутные, порой зловонные воды у залива, река Ждановка, склады дров, всюду вода. Это – одно из наиболее низких мест города, особенно доступное наводнениям, – Мокруши…» [114]
Кроме Некрасова и Достоевского, негативную репутацию Петербурга поддерживали после Пушкина и почти до конца XIX в., пожалуй, все известные литераторы. Не станем перечислять их имена и цитировать произведения: любознательный читатель найдет все эти сведения в замечательной книге Анциферова «Непостижимый город», переизданной в 1991 г. – после почти семидесятилетнего запрета.
В XIX в. непостоянный нрав Невы органически вошел в жизнь и быт Петербурга. «Пушки Петропавловской крепости – орудийная газета Петербурга. Они издавна вздыхают каждый полдень и каждое наводнение. Привычка эта так сильна, что, когда начинается наводнение, чиновники бросаются переводить часы…» [115]
К концу XIX – началу XX вв. литературно-художественные представления о Петербурге снова меняются. Тяжелые, мрачные изображения природы и погоды, самого города исподволь уступают место более светлым настроениям. Происходит в некотором смысле возврат к пушкинским традициям, но другими формами и средствами.
Характерно, что новые взгляды исходили не от поэтов и писателей, а от художников и архитекторов. Основатель нового творческого объединения «Мир искусства» А.Н. Бенуа призывал внимательнее вглядываться в облик города, открывать в нем привлекательные духовные черты. Довольно скоро новое отношение к Петербургу воплотилось в его замечательных иллюстрациях к «Медному всаднику», в картинах Е.Е. Лансере – с взволнованной, величественной Невой, в тонкой графике А.П. Остроумовой-Лебедевой – с набережными, каналами и оградами.
А в литературе наступал «серебряный век». Его представители не обходили и темных образов города, но наполняли свои стихи и прозу элементами романтики, фантазии и мистики. Они открыли в Петербурге особые светлые, только ему присущие черты. Они постоянно воспевали Неву, обилие воды в городе, обращались к истории петербургских наводнений (например, Д.С. Мережковский [116]).
А.А. Блока называют поэтом города, но у него есть и описания пригородной природы: «Весь день я, усталый, гулял – Лесной, Новая Деревня, где резкий и чистый морозный воздух… На Неве ладожский лед пошел густой пеленой…» И стихи 1906 г.:
О, город! О, ветер! О, снежные бури!О, бездна разорванной в клочья лазури!Я здесь!..
Или:
Скоро Финского заливаНам откроется страна…В этом море облегчается душа,И какие гаснут зориЗа грядою камыша…[117]
Е.И. Замятин заметил впоследствии: «…Блок – весь из Невы, из тумана белых ночей, из „Медного всадника“».
Петербургская тема занимает значительное место в творчестве О.Э. Мандельштама. В его стихах показан всесторонний образ города – исторический, архитектурный, социальный. И конечно, природа Петербурга:
Здравствуй, здравствуй, петербургскаяНесуровая зима!..
В столице северной томится пыльный тополь…Мне холодно. Прозрачная веснаВ зеленый пух Петрополь одевает…
Слышу, слышу ранний лед,Шелестящий под мостами…[118]
Часто встречаются у Мандельштама картины Невы. Река у него – то «черная», то «тяжелая», то «лимонная». Виды ее различны и противоречивы: «Прозрачная весна над черною Невой…», «Декабрь торжественный сияет над Невой…» Упоминаются и петербургские наводнения:
Слышу с крепости сигналы,Ветер западный с Невы.<…>И на площади, как воды,Глухо плещутся торцы.
Многое сближает Мандельштама с А.А. Ахматовой. Прежде всего – отношение к природе, любовь к Петербургу и к Пушкину. У Ахматовой есть строки:
У меня не выяснены счетыС пламенем, и ветром, и водой…
Январем 1914 г. помечено ее стихотворение:
В последний раз мы встретились тогдаНа набережной, где всегда встречались.Была в Неве высокая вода,И наводненья в городе боялись.
Ее же «Летний сад» (1959):
Я к розам хочу, в тот единственный сад,Где лучшая в мире стоит из оград.Где статуи помнят меня молодой,А я их под невскою помню водой…[119]
Здесь, конечно, можно было бы вспомнить множество других прекрасных поэтов и писателей, изобразивших Петербург – Петроград в трагическую пору первого двадцатилетия XX в.
Трагическое событие в жизни и истории города – наводнение 1924 г. – нашло отражение в литературе. Многих поразил ровно столетний перерыв между двумя катастрофическими наводнениями. Б.Л. Пастернак в письме двоюродной сестре 28 сентября 1924 г. заметил: «Не бывши в Ленинграде, я все увидал и пережил и потрясся! Странное совпаденье. Точно столетний юбилей того наводненья, что легло в основу „Медного всадника“. И это совпало со столетьем ссылки в Михайловское» [120]. Пастернак знал и любил Петербург, отмечал необычные природные условия города, скептически относился к попыткам предотвратить нагоны воды с моря: «Волн наводненья не сдержишь сваями…» [121]
