небо. И Тасиковы белые волосы, и Майкины серебристые глаза вступили наконец в совершенную гармонию не только друг с другом, но и со всем остальным исполненным света и сияния зимним миром.
Они даже не сразу услышали, как шаркает ногами и вежливо откашливается, переминаясь на пороге палаты, чем-то весьма огорченный иноземный доктор-практикант Жосе Хосеевич.
– Вы меня просьтите, Станисьляв Никольаевич, – старательно выговаривая русские слова, сказал он. И, войдя в палату, прижал руку к сердцу, смущенно поглядывая на стариков. – Вы знаете, я русский язык есче не очень карасе понимайу… Вы по фамилья Новиков? – прищелкивая пальцами, спросил доктор. – Новиков Эс Эн?
– Да, – подтвердил Тасик.
– О! Так ващ снимок в порядке. Карасе! Я есть фамилью перепутал.
– Да ну? – удивился Тасик.
– Ну да. С Носиков. Тожже Эс Эн, но он Сергей… Просьтите! – Жозе Хосеевич краснел и мялся.
Тасик все еще ничего не понимал.
– Вы хотите сказать, Жосе Хосеевич… Что давеча это был не мой снимок? И у меня… Никакой опухоли в голове нет? Карасе, значит? – добивался он.
– Нет! У вас нишшего в голове нет. У вас карасе! – горячо закивал доктор-иностранец. И тут же ретировался, угрызаемый стыдом за свою ошибку.
– Ну что ж… – По лицу Тасика расползлась довольная ухмылка. – Это карасе, что карасе. Чудо, Майка! Правда? Прямо рождественское чудо, а?!
Повернув голову, Тасик наткнулся на Майкин взгляд и, поперхнувшись, закашлялся.
Майка встала.
Проведя одну половину ночи под кроватью, а другую – на торчавших из кровати железках, она, безусловно, не считала, что тут все совершенно карасе.
Кое-что она готова была оспорить.
– Чудо? Чудо-юдо… Значит, ты даже снимок не удосужился проверить?!! – свистящим шепотом вытолкнула она сквозь узкую щель рта. – Диверсант!..
Башенка танка самонавелась, стремительно изготовившись к бою.
Виталий Сероклинов
Лю
…Да что ты со своими джек-лондоновскими сюжетами пряничные домики выстраиваешь, ты послушай, как оно бывает в жизни, когда случаются настоящие рождественские истории…
Я вот, ты знаешь, много лет мечтала о Нью-Йорке, вырезки собирала, про «город контрастов» выписывала – и ведь сбылось, все сбылось! Да так повезло, что не только нам, но и папе в лотерее грин-карта досталась: такое тут часто бывает, есть даже статистика, там таких совпадений видимо-невидимо, но что нам до статистики, мы за себя счастливы были, что все вместе уедем.
Да нет, это еще не рождественская история, погоди, – ну повезло и повезло, чего тут такого, я же говорю – ста-ти-сти-ка! Слушай дальше…
В общем, приехали мы, устроились как могли. Не то время уже было, когда пособия раздавали не глядя: приехал – сам справляйся, тут тебе не богадельня, а пособие еще заслужить надо. Я подработок нахватала, где могла, муж с утра до ночи разгружал и язык учил; папа тоже помогал: у него руки золотые, он любую сантехнику с закрытыми глазами мог перебрать и понять, что с ней не так, хотя лет двадцать уже пенсионером был, да не каким-нибудь, а заслуженным, со степенями, – если бы они тут нужны кому-то были. Ну и за ребятней нашей присматривал, в школу провожал – чужой город, чужая страна, мало ли… Он вообще на этот счет мнительный, но его можно понять: все детство по детдомам, когда после бомбежки один остался, сестру и маму потеряв под Киевом, – меня от себя только на свадьбе оторвал, да и то еле руку у него отняла и жениху протянула, до того папа переживал…
Ну вот, все вкалывали, даже старшая моя бебиситтерствовала, а что, это тут в порядке вещей, даже у пуэрториканцев, мы у них в районе жили, потому что жилье почти бесплатно досталось, мой начальник с основной работы помог – не сразу, сначала присмотрелся к нам с мужем, потом с папой познакомился, тот ему разводку труб по всему дому переделал – вот тогда уже…
Да нет, это еще не та самая история, чего тут особенного: ну устроились, ну не голодали, так тут никто и не голодает даже не работая – такого в моих вырезках не писали…
А дальше все как-то пролетело – месяц, другой, третий – и уже Новый год, оказалось, через неделю. А у папы насчет Нового года один бзик – должна быть елка! Втемяшил себе в голову, что если елки нет, то в этом году ему помирать, вот и… Ты же знаешь, мужики мнительные, чуть что – начинают хвататься за разные места и вдаль смотреть, с придыханием сообщая «последнюю волю», – вот и папа такой у нас. Да нет, он тоже не просто так, конечно, это, еще когда мама жива была, у него случилось: в тот последний ее год они без елки оказались, в санатории отмечали, – вот после этого он и…
Да нет, это я просто объясняю, иначе не поймешь предыстории.
И вот настает наш первый Новый год в этом самом «Большом яблоке», вернее, день или два до сочельника их: вокруг суета, во всех магазинах елки светятся, рождественские распродажи, которые нам не по карману, – а у нас дома шаром покати, все выплаты слопали и расходы на всякое обязательное: ты не представляешь, сколько там перед Новым годом счетов приходит – только успевай расплачиваться. Да еще и муж заболел, а страховки не хватило. А папа при этом все надеялся, что с елкой получится, а в конце уж и надеяться перестал – только заплакал, когда понял, да повторял: «Лю… Лю…» Это он меня так называл, еще с малолетства – от Вали, Валюши, – и сестру его так звали, и бабушку, традиция такая в семье… Ну вот, плачет, не навзрыд, конечно, а как старики плачут, без слез, – и у меня аж внутри что-то перевернулось: он же верит, что все, последний год его, раз елки нет. Ну и ребятишкам непривычно – мы двадцатого обычно наряжали все вместе, а тут уже два дня после прошло, а у нас даже никаких разговоров на этот счет.
И тут папа мне говорит – я даже не ожидала от него, – давай, говорит, елочку унесем – и смотрит на меня, не мигая. И я понимаю, что он предлагает: тут у нас елки многие во дворах держат, до сочельника, вот про них он и говорил… «унести». Тут я и сама уже заплакала: дожили, называется, родной отец красть предлагает, а другого выхода-то и нет. И я пошла с ним, а что делать – не пошла бы, он и сам отправился бы,
