— Если так, ладно, — сказал Янес. — Мы доберемся до берега и тогда дадим знать об этом выстрелами из карабинов. Тогда пробивайся и ты. Пироги будут уже готовы.
В это время над головами начали посвистывать первые пули настигавших отряд преследователей.
— До свидания! — крикнули Янес и Тремаль-Наик, вскакивая на лошадей и направляясь к видневшемуся вдали морскому берегу.
Самбильонг и Каммамури собрали остальных людей и увели на вершину холма, выбранного ими для своей цели.
В несколько прыжков они достигли вершины скалы, пробираясь среди густой травы, и скрылись между торчащими тут и там камнями. Верная подруга маратха, тигрица Дарма, тоже была с ними.
Преследователи спустились в долину. Колонна даяков состояла из полутора сотен человек, прекрасно вооруженных мушкетами и карабинами и являвшихся, по-видимому, отборной гвардией пилигрима. Увидев, что «Тигры Мопрачема» вместо перехода в стремительное и бурное наступление заняли оборонительную позицию, даяки рассеялись у подножия скалы и стали обстреливать ее вершину, надеясь свинцовым градом выбить пиратов с их позиции.
Те не остались в долгу, и завязалась оживленная перестрелка. Первая группа даяков, слишком неосторожно приблизившаяся к осажденным, была буквально расстреляна.
— Начало удачное! — крикнул Самбильонг, оборачиваясь к Каммамури.
Приведенные в ярость гибелью своих товарищей, даяки скоро убедились, что перестрелка не дает желанных результатов, испустили громкий боевой клич и с парангами в руках устремились в атаку. Но у подножия скалы, осыпаемые меткими выстрелами воинов Самбильонга, замялись и опять схватились за ружья.
— Друзья! — обратился Самбильонг к своим соратникам, которые стойко удерживали позицию, хотя многие из них были уже ранены. — Пришел час, который решит нашу участь. Сумейте умереть, сражаясь!
Невзирая на потери, понесенные в этой перестрелке, даяки с яростными криками поднимались уже на откосы скалы.
И вот враги столкнулись вплотную. Произошла ожесточенная схватка. За секунду до этого Самбильонг, видя, что враги совсем рядом, крикнул Каммамури, по-прежнему выпускавшему заряд за зарядом в подползавших к вершине холма даяков:
— Каммамури! Спусти Дарму!
Великолепный зверь, которого малайцы скрыли от пуль даяков за большим камнем, с ревом бросился на нападающих.
Пораженные появлением ужасного врага, даяки в смятении отхлынули назад. Дарма гналась за ними, но в это время чья-то предательская пуля поразила ее. Бедное животное с ревом приникло к земле, потом несколько мгновений еще держалось, глядя пылающими глазами на врагов, но наконец силы покинули Дарму, и она упала на землю безжизненным трупом.
— Дарма! Моя Дарма! — горестно воскликнул Каммамури, который любил тигрицу, как собственное дитя.
А в это мгновение издали донесся рокот трех последовательных выстрелов.
— Сигнал! Наконец-то! — скомандовал Самбильонг отступление. Затем он увлек за собой Каммамури, обезумевшего от горя при виде смерти тигрицы, со словами:
— Оставь ее! Она умерла!
Кучка храбрецов, в которой оставалось всего около десяти человек, воспользовавшись замешательством даяков, бросилась со скалы, оставляя на роковой вершине трупы павших в неравном бою товарищей. Беглецы мчались по направлению к морскому берегу, откуда в это время донеслись новые выстрелы Янеса.
Под градом пуль, непрерывно преследовавших беглецов, маленький отряд товарищей Самбильонга добрался до берега, где находилось около дюжины рыбачьих хижин.
Там шумело море, на волнах которого плясали у самого берега пироги с распущенными парусами, готовые отправиться в путь.
— Скорее! — приветствовал Янес спасшихся товарищей.
— А где же остальные? — спросил Тремаль-Наик, оглядывая печальным взором кучку израненных и измученных беглецов.
— Там! — ответил Самбильонг. — Погибли!
— Погибли вместе с Дармой! — рыдая, произнес Каммамури. Тень глубокой скорби легла на чело индуса при вести о гибели красавицы тигрицы, которую он любил не меньше Каммамури.
Две пироги под распущенными парусами тронулись в путь, направляясь по морю к юго-востоку. Они были заполнены остатками защитников кампонга. А на берег, только что покинутый людьми Янеса и Тремаль-Наика, уже выбегали даяки, оглашая воздух криками бессильной ярости и проклятиями в адрес беглецов. И видно было, как обитатели рыбачьего поселка, покинув свои убогие хижины, торопливо убегали вдоль берега, прячась от свирепых врагов в прибрежном кустарнике.
Через несколько минут мирный поселок уже пылал, подожженный дикарями, искавшими, на ком бы сорвать свою слепую ярость.
Обе пироги, подгоняемые свежим береговым бризом, обогнули остров Гайя, готовясь войти в залив Санангар, — тот самый, к водам которого Кабатуан катит свои мутные волны.
Пирогу несколько больших размеров, к тому же вооруженную небольшой пушкой, занимал Тремаль-Наик с дочерью. На другой пироге, которой командовал Янес, была только одна спингарда.
— Дрянь лодки! — отозвался о судах импровизированной флотилии Самбильонг. — Они стары, как я.
— Лучших, к сожалению, для нас с тобой выстроить не успели, — угрюмо пошутил Янес. — Видишь ли, мы слишком поздно предупредили рыбаков о нашем визите… Для нас большое счастье, что хоть эти скорлупки раздобыли.
— Куда направимся? На Мопрачем? — заговорил снова Самбильонг.
— Нет. Придется сначала пройти берегом до Насонга, — ответил Янес. — Я не очень доверяю этим скорлупкам, которые впитывают в себя воду, словно губки.
Солнце уже близилось к закату. Над морем спускались тени ночи. Янес сидел на корме своей утлой лодки на небольшом камне, который заменял суденышку якорь, докуривая последние свои сигары, в то время как большинство разместившихся с ним людей из бывшего экипажа «Марианны» отдыхало, лежа на дне лодки.
На потемневшем море не блестело ни единого огонька. На берегах, мимо которых плыли пироги, тоже царила глубокая тьма. Только около небольшого островка Санангара, расположенного при входе в бухту с тем же названием, сверкала красноватая точка — вероятно, огонь фонаря какого-нибудь рыболова, вышедшего на ночную работу.
Едва только пироги обогнули остров Гайя, как бриз улегся, и беглецы стали продвигаться с ничтожной скоростью.
— Я предпочел бы быть сейчас за сто миль от этой бухты, — пробормотал португалец. — Устье Кабатуана едва не стало роковым для моей «Марианны».
Ночь прошла спокойно. Почти до полуночи Янес бодрствовал, исполняя обязанности рулевого. Потом, сломленный усталостью, сдал руль отдохнувшему Самбильонгу, а сам растянулся под банкой и заснул. Несколько часов спустя его разбудил возглас Самбильонга:
