— Или доктор Резоно. Поскольку вы англичанин, то, вероятно, лучше поймете меня, если я сошлюсь на новую лондонскую полицию. Может быть, вы заметили на плащах у полицейских красные и белые буквы, а также цифры? По буквам прохожий может узнать участок этого полицейского, а номер обозначает его лично. Это усовершенствование, несомненно, заимствовано из нашей системы, подразделяющей общество на касты в интересах гармонии и установления иерархии. Эти касты обозначаются цветами и оттенками, указывающими положение и род занятий, тогда как индивид, как и в вашей полиции, имеет свой номер. Наш язык исключительно гибок и способен выражать самые сложные из этих комбинаций очень малым числом звуков. Должен добавить, что в способах обозначения полов разницы нет, за исключением того, что каждый нумеруется отдельно, а цвет гармонирует с цветом той же касты другого пола. Так, пурпурный цвет и фиолетовый цвет — оба аристократические, но первый принадлежит мужскому, а второй — женскому полу. Точно так же красно-коричневый дополняет кабинетно-коричневый.
— А вы… простите мою естественную жажду узнать побольше, у себя на родине вы носите одежду этих цветов и вышиваете на ней свои номера?
— Что касается одежды, сэр Джон, то моникины слишком далеко ушли как в умственном, так и в физическом отношении, чтобы нуждаться в ней. Известно, что крайности всегда сходятся. Дикарь ближе к природе, чем просто цивилизованное существо, а те, кто преодолел туманные понятия среднего состояния развития, снова по привычкам, вкусам и мнениям возвращаются к нашей общей матери. Истинный джентльмен проще по своим манерам, чем простой подражатель их; моды и обычаи, рожденные в столице, доводятся до нелепости в провинциальных городах; у истинного философа меньше чванливости, чем у недоучки; подобно этому и наш общий род, приближаясь к осуществлению своего назначения и к своему предельному совершенству, научается отметать обычаи, более всего ценимые в среднем состоянии, и радостно возвращается к природе, как к своей первой любви. Вот по какой причине, сэр, моникины никогда не носят одежды.
— Я не мог не заметить, что дамы с той минуты, как я вошел, испытывают некоторую неловкость. Неужели их взыскательность оскорблена состоянием моего туалета?
— Самим туалетом, сэр Джон, а не его состоянием, если разрешите говорить откровенно! Женский ум с детства воспитывается у нас в нравах и обычаях природы, и его возмущает любое отступление от ее правил. Вы, несомненно, простите щепетильность, свойственную их полу, так как в этом отношении, если не ошибаюсь, дамы всюду одинаковы.
— Я могу оправдать свою невольную невежливость только полным неведением ваших обычаев, доктор Резоно. Прежде чем задавать вам новые вопросы, я исправлю этот недосмотр. Господа и дамы, я должен на миг удалиться в свою комнату, а пока попрошу вас как-нибудь развлечься. В этом шкафу, кажется, есть орехи; сахар обычно находится на этом столе; и может быть, дамы захотят развлечься гимнастикой на стульях… Через минуту я снова буду с вами.
С этими словами я ушел в свою спальню и начал снимать халат и рубашку. Однако, вспомнив, что очень подвержен простуде, я вернулся и попросил доктора Резоно зайти ко мне. Когда я объяснил ему свое затруднение, он с большой предупредительностью взялся уговаривать дам примириться с небольшим новшеством: я все же буду в ночном колпаке и туфлях.
— Дамы не подумают ничего худого, — добродушно заметил философ, стараясь успокоить меня, так как я все еще сожалел о том, как ранил их чувствительность. — Вы могли бы появиться даже в военном мундире и ботфортах, лишь бы никто не подумал, что вы с ними знакомы и принадлежите к их кругу. Я думаю, вы замечали, что ваши женщины (их предрассудки противоположны нашим) нередко равнодушно не замечают наготы на улицах, но мгновенно убежали бы из комнаты, если бы увидели раздетого знакомого. Такие отступления от принятых условностей допускаются везде, без них правила приличия стали бы слишком обременительными.
— Эти различия, дорогой сэр, настолько разумны, что не требуют дальнейших объяснений. Присоединимся к дамам, поскольку я, наконец, придал себе более или менее пристойный вид.
За проявленную мною деликатность я был вознагражден одобрительной улыбкой прелестной Балаболы, а добрейшая миссис Рысь больше не опускала взор долу, а устремила его на меня с выражением восхищения и благодарности.
— Ну вот, поскольку это маленькое недоразумение улажено, — возобновил я разговор, — позвольте мне продолжить вопросы, на которые вы до сих пор отвечали так любезно и обстоятельно. Поскольку вы не носите одежды, в чем же заключается упомянутая вами параллель с новой лондонской полицией?
— Хотя мы не носим одежды, природа (ее законы никогда нельзя преступать безнаказанно, и она так же благодетельна, как и всесильна) наделила нас пушистым покровом, который вполне заменяет одежду в тех случаях, когда она необходима. И этот наш наряд не подчинен моде, не требует портного и никогда не теряет ворса. Однако если бы мы были полностью закутаны подобным образом, это было бы неудобно. Поэтому ладони у нас, как видите, лишены перчаток, а та часть тела, на которой мы сидим, также для удобства оставлена неприкрытой. Эта часть тела моникинов наиболее приспособлена для окраски, и цифры, о которых я говорил, периодически обновляются здесь в особых учреждениях, созданных для этой цели. Буквы у нас такие мелкие, что ускользают от человеческого глаза; но, вооружившись лорнетом, вы, несомненно, все же разглядите у меня следы регистрации, хотя, увы, длительное трение, всякие бедствия и, могу сказать, незаслуженные обиды довели меня до того, что я почти перестал быть моникином в этом и во многих других отношениях.
При этих словах доктор Резоно любезно повернулся и воспользовался своим хвостом, как указкой, благодаря чему я ясно разглядел в лорнет цифры, о которых он говорил. Однако они не были нанесены краской, как он дал мне основание предполагать. Казалось, это было клеймо, неизгладимо выжженное, как мы обычно клеймим лошадей, воров и негров. Когда я сказал об этом философу, он рассеял мое недоумение с обычной легкостью и предупредительностью.
— Вы совершенно правы, сэр, — сказал он. — В данном случае обошлись без краски, во избежание тавтологии, которая настолько оскорбляет простоту языка моникинов и их вкус, что, при наших взглядах, она могла бы даже привести к свержению правительства.
— Тавтология!
— Тавтология, сэр Джон. Присмотревшись к фону изображения, вы заметите, что он и сам тусклого, мрачноватого тона. Такой тон, соответствующий задумчивому, серьезному характеру, наша академия назвала кабинетно-коричневым. И, очевидно, было бы бесцельно налагать сверху такой же оттенок. Нет, сэр, мы избегаем повторений даже в наших молитвах, считая их признаком нелогичного и непоследовательного ума.
