Рука его, до сих пор не зажившая, покоилась на цветастом платке, перемотанном через плечо, на уровне груди. Одетый во все чисто-парадное, Ефим производил странное впечатление отнюдь не крепостного, а зажиточного боярина с рынка.
Бочарин, крутившийся около зеркала, застегнул последнюю пуговку на камзоле и повернулся к слуге:
— Скажи, что через две минуты буду. Проклятые манжеты, вечно они куда-нибудь затеряются!
Ефим выскочил.
Феофан Анастасьевич небрежно натянул белые манжеты, застегнул запонки и вышел следом.
Зал и гостиная, особенно пострадавшие от пожара, даже после месячного ремонта, выглядели не ахти как.
На стенах все еще сохранились черные пятна, слабо пахло дымом, запах которого не могли перебить даже цветы и Елизаветины острые духи.
После того, как Николай выкинул Елизавету на улицу, неожиданно загорелись занавески, перекрывая путь к отступлению. Не открывавшаяся дубовая дверь неожиданно слетела с петель и устремилась на Николая, ударив его плашмя и отшвырнув к столу.
А затем, по словам Николая, произошло совсем неожиданное явление. Зависшая в воздухе над ним дверь, неожиданно отлетела в сторону и упала на пол. А в зале вдруг стали возникать странные, расплывчатые силуэты людей. Оглушенный ударом, Николай мало что запомнил из того, что происходило потом. Вроде, силуэты людей подхватили его и вынесли из горящего здания через окно. А пожар, перекинувшийся на стол и деревянные покрытия, сам собой стал угасать и вскоре потух совсем.
Очнулся Николай уже в объятиях пораженной Елизаветы из слов которой выходило, что вылетел Николай в каком-то белом облаке, но не упал, а тихо опустился у ее ног, распугав прислугу, да и саму Елизавету перепугав до смерти.
А еще Елизавете показалось, что из облака возникло мужское лицо в старинном "котелке", и вроде как подмигнуло, улыбнувшись в усы. Но видение быстро исчезло, и Елизавета была не уверена, показалось ей это или нет…
Тот вечер Феофана Анастасьевич и сам помнил очень смутно. Очутившись на берегу, он тотчас потерял сознание и был срочно доставлен в больницу, где врачи поставили диагноз — переохлаждение.
Но ничего, оклемался.
За две недели, что Феофан Анастасьевич провалялся на койке, бок о бок с начальником полиции Акакием Трестовичем Трупным, власть Павла Николаевича в стране укрепилась, он принял императорский чин, и уладил разгоревшуюся было гражданскую войну…
На улице Феофана Анастасьевича поджидал черный служебный автомобиль Трупного.
Трупной стоял рядом, пыхтел трубкой и лениво объяснял Николаю все особенности процесса бракосочетания.
Николай был одет в свадебный темный фрак, держал в руках цветы и очень волновался. По указу Хренорылова его восстановили в должности министра иностранных дел и выделили небольшой особняк в центре Петербурга, куда и собирались переехать молодожены.
— Что-то долго вы, уважаемый, хе-хе, Феофан Анастасьевич, — воскликнул Акакий Трестович, вынимая изо рта трубку, — невеста, небось, заждалась уже! Жених-то здесь!
— Потерпит, сестренка, — ответил Феофан Анастасьевич, залезая в машину.
До церкви доехали быстро. Шофер гнал на всю мощь, сворачивая в какие-то тесные улочки и узкие переулки.
— Ты, главное, не волнуйся! — наставительно советовал Акакий Трестович, который был женат второй раз и имел пятерых детей от обеих женщин, — с первого раза обручальное кольцо никогда не налазит! Расслабь пальчики, выдохни и — хоп — никаких проблем не будет, поверь мне!
У церкви толпился народ.
Стоило Николаю выйти, как толпа подхватила его, увлекая за собой внутрь, к невесте.
Феофан Анастасьевич и Акакий Трестович тоже оказались в центре веселящейся толпы.
Вскоре к ним присоединилась и Анна Штульцхер, с которой в тот вечер вообще произошла необычайная история. Она помнит только, что видела своего сына, летящего по воздуху, а затем проснулась у себя дома в кровати, облаченная в ночную рубашку, как будто и не было ничего. Вначале Анна подумала, что все ей просто приснилось, но затем пришел слуга и сообщил о пожаре в доме Бочариных и о смерти императора, и тогда все встало на свои места.
Сейчас же, на правах матери жениха, Анна провела Бочарина и Трупного в самый первый ряд перед алтарем и усадила на самые лучшие места.
— Как я волнуюсь, main got, как волнуюсь! — шептала она, от волнения переходя с русского на немецкий, — ведь они уже сейчас пойдут, да? Уже сейчас?!
Люди вокруг, большей половины из которых Феофан Анастасьевич не знал, и вправду стали утихомириваться и рассаживаться на своих местах.
Вскоре появились молодожены.
Елизавета, одетая в широкое белое платье, сжимала в руках небольшой букетик цветов, шла, опустив голову, и щеки ее заливал густой румянец.
Николай смотрел прямо перед собой, но было видно, как сильно он волнуется.
— Скоро и мои вот так… — прошептал Акакий Трестович, и вынул из кармана кружевной носовой платок, — оглянуться не успеешь, как замуж выйдут и разъедутся. И куда нам, старикам, теперь деваться, скажите?..
И Акакий Трестович громко фыркнул носом.
Но Феофан Анастасьевич его не услышал.
Взгляд его был прикован к молодой девушке, сидящей в ряду напротив.
Кто пригласил ее?
Виолетта Потемкина смотрела на молодоженов, приближающихся к алтарю, и взгляд ее был точь-в-точь, как у матери: чистый, пронзительный, умный, красивый…
И Феофан Анастасьевич поймал себя на неожиданной мысли, что хочет подойти к девушке, после церемонии, конечно.
В конце-концов, он уже знаком с ее родителями…
Так чем черт не шутит?..
февраль-сентябрь 2002 г.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
