Читаем без скачивания Город павших ангелов - Дэниел Депп

БЕВ. Как вам работается с Тиффани Портер? Это ее первая главная роль в кино после потрясающего успеха на эстраде.

БОББИ. Тиффани — просто прелесть и умница. О ней такое пишут, столько гадостей и неправды, что ожидаешь увидеть этакую загордившуюся примадонну. Но ничуть не бывало. Она — настоящий профессионал. Никогда не опаздывает и не забывает свои реплики. А какое у нее чутье! Работать с ней — одно удовольствие. Когда зрители увидят фильм, то наконец поймут, что она совсем не такая, как о ней пишет пресса. Я хочу сказать, что сыграть такую роль, будучи бессердечной пустышкой, просто невозможно. Она требует полной самоотдачи и сосредоточенности, и Тиффани обладает обоими этими качествами.

БЕВ. А сэр Иэн Уэйтли…

БОББИ. Что тут скажешь?

БЕВ. Вы нервничали?

БОББИ. Ах боже мой, нет. Нервы тут ни при чем. Скорее, оцепенел, слова не мог вымолвить. Представляете, стоит передо мной… человек-легенда. Я вырос на его фильмах. Я мечтал быть Иэном Уэйтли. И вот застыл, онемел. А он подходит и заговаривает со мной своим удивительным голосом — с бархатным британским акцентом аристократа…

БЕВ. Который нам всем так хорошо знаком…

БОББИ. Он добрейший и любезнейший человек. С ним так легко, сразу забываешь, что он — сэр. А как он шутит. Чувство юмора безмерное — он, мне, наверное, не следовало так говорить, но он такой весельчак. Сидим и за животы хватаемся от смеха, ну как два школьника, Марку…

БЕВ. Марк Стерлинг, режиссер картины…

БОББИ. Марку приходится отводить нас в сторонку и отчитывать. Иной раз снимаем эпизод — и вдруг как начнем смеяться. Марк объявляет перерыв, разводит нас в разные стороны площадки и ждет, пока перестанем.

БЕВ. Да у вас тут идиллия.

БОББИ. Просто мечта. Я работаю с такими знаменитостями. И сценарий потрясающий — Денни Кесселя, обладателя «Оскара» за фильм «Истинная правда». И режиссер у нас замечательный, Марк Стерлинг… Да, все это как во сне. Иной раз думаю, ущипнуть себя, что ли?

БЕВ. И как вы считаете, «Оскар» вам обеспечен? Вокруг фильма уже такая шумиха.

БОББИ. Господи! Я даже думать об этом не хочу. Просто выхожу на площадку и делаю все, что могу. Отдаю все сердце, все силы. А «Оскар»… Мне будет приятно, если мою работу оценят. Но по большому счету мы просто стараемся порадовать зрителей, ведь так? И сделать хорошее кино.

БЕВ. Благодарю вас, Бобби Дай, что нашли время поговорить с нами.

БОББИ. Ну что вы, Бев, мне было приятно.

Бобби и Шпандау сидели в доме Бобби перед огромным плазменным экраном и уплетали куриные крылышки, запивая их дорогущим красным вином из долины Напы.

— Сексуальная, — заметил Бобби, обсасывая крылышко. Он отмотал назад и снова запустил интервью. — Вот, видишь? Как она смеется, слегка подаваясь вперед. Хихикает. На ней лифчика не было.

На экране не заметно, но я-то все видел. Она мне свой телефон оставила.

— Да, веселенькая у тебя жизнь, — заметил Шпандау.

— Как думаешь, это вино подходит к крылышкам? Это зинфандель.[74]

— По-моему, неплохо.

— Мне кажется, французское вино не подошло бы. У меня в подвале его видов сто. Я на него подсел. А может, надо было пивка взять? Ты считаешь, что вино с крылышками — это снобизм, да?

— Слушай, все нормально. Я не в курсе, какой вид снобизма в отношении вина и крылышек нынче в моде. По мне, так все отлично. Не тревожься.

— Господи. Моя мать работала на гребаном заводе. Открывалки тридцать лет штамповала. Такие втыкаешь в консервную банку и режешь по кругу. А я хорошее вино пью и не могу об этом забыть.

— Ты добился успеха. Наслаждайся.

— Нувориш. Мне кажется, все так и ждут, когда я ошибку совершу. Закажу не то вино, возьму не ту вилку. За каждым шагом следят. Представляешь, на людях супа с крекерами съесть не могу. И миску чили тоже. А то ведь буду весь в крошках. А потом в газетах такого понапишут.

— За все приходится платить. Ты же не настолько наивен — знал, на что шел.

— Да не в том дело. Но теперь, когда у всех в телефонах камеры есть, я боюсь даже срать в общественных местах. Обязательно кто-нибудь мобильник под дверь подсунет, и тут же в Интернете появятся снимки: я во всей красе на унитазе со спущенными штанами.

— Есть закон.

— Предлагаешь судиться с каким-нибудь четырнадцатилетним сопляком? Да и когда я узнаю, что он выложил фотки, будет уже поздно.

— Ты в Мехико бывал? — спросил Шпандау. — Прокатись по окраинам. Там некоторые вынуждены срать на людях, потому что больше негде.

Бобби бросил крылышко на тарелку.

— Господи, ты кто ж у нас такой? Моралист? Глас моей гребаной совести? Я тут перед тобой душу выворачиваю, а ты пытаешься сказать, что это все пустяки?

— Успокойся.

— Да пошел ты. Я думал, с тобой поговорить можно. Мне ж теперь толком ни с кем разговаривать нельзя. Даже с мамашей моей. И с братом. От всех одну и ту же херню слышу. Думаешь, я не понимаю, как мне повезло? Но разве от этого прибавилось людей, которым я могу доверять? Ну вот скольким, по-твоему, я могу доверять? Сколько у меня сейчас друзей?

— Я не хотел преуменьшать твоих проблем. Но не у тебя одного жизнь непростая.

— Да, у этих, которые в трущобах Мехико живут, проблем тоже хватает. Только у них свои проблемы, а у меня — свои. Они хотя бы там не одни. А я тут — ну прям как в в аквариуме.

— Сочувствую.

— Да на хрен мне сдалось твое сочувствие. Мне просто надо, чтобы ты выслушал меня.

— Может, я не гожусь для этого.

— Почему? Тебе неинтересно? Хочешь выполнить свою работу и отвалить домой?

— Ты со мной беседуешь, потому что знаешь, что это неопасно. Что я никому не разболтаю, поскольку связан по рукам и ногам этим договором о неразглашении, который подписывают все люди рядом с тобой. Ну почему я? Если тебе нужен льстец, то на меня не рассчитывай. Хочешь услышать, какой ты великий, и получить отпущение грехов за то, что тебе повезло стать круче других, — тут я тебе не помощник.

— А я думал, мы друзья.

— Я тебе не друг, а наемный работник. Как горничная или садовник. Мне платят за работу. И, честно говоря, меня бесит, что ты пытаешься делать вид, будто это не так. Это оскорбительно.

— А чего ты от меня хочешь? Уволить тебя — и тогда мы подрулсимся?

— Ага. Давай, уволь меня. И посмотрим, сколько это продлится.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты мне нужен. Ты поможешь мне выпутаться.

— Из чего? Из заварушки с Ричи? Мою работу способны выполнить тысячи. Я даже не уверен, что выполняю ее, а не просто деньги твои трачу.

— Тогда проваливай. Увольняйся.

— Нет.

— Почему нет?

— Профессиональная гордость. Не хочу выглядеть идиотом.

— Чушь собачья. Думаешь, это лучше, чем получить под зад коленом?

— Да пошел ты. Я увольняюсь.

— Отлично. Дверь за собой закрой. Но неужели ты думаешь, что следующий, кого я найму, будет не хуже тебя? Или хоть в чем-то лучше? А следующий? Я смогу ему доверять? А может, он меня не защитит. И меня убьют? — Шпандау не ответил. — А, что? Стыдно стало, старичок?

— Достал ты меня.

— Ну признай же, что мы друтаны.

— Нет, не признаю. И засунь себе в задницу фантазии о крепкой мужской дружбе. Я останусь, пока мы не разгребем это говнище с Ричи. И все.

— Хорошо. Еще выпьешь? По-моему, отличное вино.

Терри и Шпандау сидели в мексиканском ресторанчике «Панчо» на Олимпии, пили пиво. Терри через силу впихивал в себя начос — он ненавидел мексиканскую кухню. И почему-то нервничал, нервируя этим и Шпандау, у которого в голове звучали слова Корена: «С ним бед не оберешься».

— Ты с девушкой поговорил? — спросил Шпандау.

— Да.

— И?

— Ты уверен, что надо впутать ее во все это?

— Она и так уже впутана. Ее задача — сообщить Ричи, что ты наводил справки о ней. И все.

— А если она не сообщит?

Шпандау встревожился.

— То есть? Что значит не сообщит? Она на него работает. Ей же надо собственную задницу прикрыть. Так что никуда не денется — скажет.

— А если, предположим, она все-таки промолчит? По какой-то причине. И Ричи все узнает. И не поверит, что она держит язык за зубами. Что тогда?

— Послушай. Она ему скажет. Точно. — Шпандау уставился на Терри. — Черт.

— Да не смотри ты так.

— Боже ты мой! Ах ты жалостливая ирландская скотина. Знаю я этот взгляд. Нет, только не это! — Шпандау захотелось бросить в него бутылку. У него в груди дернуло, как будто распускался плотно связанный свитер.

— Если бы ты ее видел, Дэвид. Мечта поэта.

— Ты ее совсем не знаешь.

— Она славная. Я это заметил.

— Ты же не спал с ней, правда? О боже, нет, ты спал с ней. — Шпандау судорожно придумывал, как объяснит это Корену, хотя понимал, что выход тут один: вообще не объяснять.

— На меня нахлынула страсть.

— Ага. А на нас всех нахлынет лавина говна, если Стелла узнает, что ты был там. Да о чем ты только думал? Ты хоть понимаешь, под какой удар ее поставил?