– Вас серьезно интересует живопись? – спросил Чарльз.
– Очень.
– Тогда ею необходимо заниматься постоянно.
– А вы пишете постоянно?
– Нет.
Последовала долгая пауза. Затем он добавил:
– Похоже, у меня лучше получается убеждать других, чем работать самому. Вы задаете трудные вопросы.
– Быть может, моя и ваша утраты в чем-то схожи?
Они продолжали идти молча, пока не подошли к двери. Прежде чем открыть ее, Чарльз обернулся к Кэрол. Странное выражение появилось на его лице.
– Это мастерская Розы. До этого я не показывал ее ни одной женщине.
13
Огромная комната Чарльза, поражающая белизной, холодная и совершенно непритязательная, являла собой резкий контраст с уютной, благоустроенной мастерской Розы, где Кэрол побывала до обеда.
Он вошел в комнату, ступая мягкими кожаными мокасинами по выкрашенному белой краской дощатому полу совершенно бесшумно. Строгая, аскетическая обстановка наводила на мысли о мужском монастыре. Кэрол чувствовала себя немного не в своей тарелке. Она следовала за ним, пытаясь хоть как-то упорядочить обрушившиеся на нее впечатления и разобраться в своих чувствах. Такой труд души, требующий сосредоточенности и напряжения всех внутренних сил, был куда тяжелее труда физического. Обстановка этой комнаты производила гнетущее впечатление. Более того, человек, попавший сюда, сразу же, без какой-либо явной, видимой причины начинал испытывать беспокойство. Физически осязая царящую здесь атмосферу гнетущей безысходности, Кэрол явственно ощущала обволакивающие прикосновения паутины, сотканной из сомнений и страхов.
– Моя комната, – сказал Чарльз, выбросив вперед руку, словно охватывая эту похожую на пещеру мастерскую, и вполоборота повернулся к Кэрол.
– Да, – понимающе кивнула она.
Только его. Никому другому такое помещение и не могло бы принадлежать. Едва очутившись в «своей комнате», тот Чарльз Форд, который был так мил и любезен с нею за обедом, сразу же перестал существовать. Его словно подменили. Она моментально почувствовала это.
– Вы здесь работаете? – задала она ненужный вопрос.
– Нет. – И вновь в его голосе прозвучала горечь, почти гнев. – Это как раз то место, где я не работаю. – Он говорил эти слова будто в наказание себе. На них смотрел мольберт, поставленный в центре мастерской. Казалось, что нетронутая чистота натянутого холста насмехается над Чарльзом.
– Это всего лишь холст, – мягко произнесла она.
Он повернулся к ней, и сердце Кэрол сжалось при виде страдания, исказившего его лицо. Чарльз попытался улыбнуться, но лучше бы он не делал этого.
– Доводилось ли вам видеть что-либо настолько жестокое в своей безжалостности? – горько усмехнулся он, имея в виду холст.
– Он – ваш внутренний враг?
– Он – отражение меня самого, – возразил Чарльз с решимостью человека, уже вынесшего себе приговор и готового в наказание испить свою горькую чашу до дна.
– И как долго это длится?
– Год и два месяца.
– Ничего не писали?
– Ничего. Ни единой линии. Ни одного мазка. Никакого замысла. Даже не брал кисти в руки.
Он обошел Кэрол, двигаясь резко и порывисто, как птица, мелькнувшая перед ветровым стеклом несущегося наперерез ей автомобиля.
– Почему? – Она осеклась.
Сейчас не время спрашивать почему. Наверняка он и сам задает себе этот вопрос – ежедневно, ежеминутно. Не останавливаясь, Чарльз посмотрел на нее разочарованным и вместе с тем извиняющим взглядом.
– Психологический блок, – произнесла она вслух, словно, сформулировав научное определение этого явления, она обезвредила врага. – Блокировка служит определенной цели. Защищает нас от неудачи, провала. – Она вспомнила книгу по психологии. Как там писал Виктор Франкл? Чтобы избавиться от ощущения страха перед возможной неудачей, нужно попросту испытать и пережить неудачу, которой ты боишься. Тогда барьер снимается сам по себе.
Но об этом он наверняка знает и сам.
– Я запретил себе писать, – сказал Чарльз, словно читая ее мысли. – Это лучше, чем мучиться, заставляя себя это делать через силу. А потом, – он звонко щелкнул пальцами, и в тишине звук получился неожиданно громким, – произносил магическое заклинание: «Абракадабра! Я могу писать!» – Он помолчал. – Не получается.
– Извините, – сказала Кэрол. – Такого со мной никогда не случалось. Мне, знаете ли, приходилось урывками выкраивать время, чтобы работать. А картины едва ли не прятать от своих домашних, как алкоголик бутылку под кроватью.
Он горько усмехнулся.
– Может быть, мне стоит попробовать вести семейную жизнь.
Она повернулась и посмотрела на него. Чарльз пристально разглядывал ее так, словно она была диковинным существом, с которым жизнь столкнула его впервые.
– Вряд ли творческий импульс может возникнуть у человека, живущего благополучной размеренной жизнью в окружении семьи.
Кэрол не поняла, чего было больше в этой фразе – иронии или осуждения. Наверное, хозяин ранчо считал, что для творчества обязательным условием является одиночество, аскетизм, жизнь вдали от цивилизации.
– Вы очень красивы, – внезапно сказал Чарльз. В его голосе прозвучало не столько восхищение, сколько осуждение. Этот человек все время ставил Кэрол в тупик своим неоднозначным поведением.
– О-о, – только и смогла ответить она. Да и что можно было сказать на это? Она понимала, что своими словами он хотел смутить ее, вывести из равновесия, и это ему удалось. На мгновение ее охватил страх, но страх неожиданно приятный. Этот человек сейчас олицетворял собой стихийную природную силу, как тогда в заснеженной пустыне, спасая ей жизнь. Здешняя суровая местность была его естественной средой обитания.
У стены стояла кушетка, прикрытая одеялом, сотканным в стиле индейцев навахо. Она воочию представила себе, как долгими часами Чарльз лежит, прикрыв глаза от света рукой, то ли не ощущая в себе внутренней необходимости вновь заниматься живописью, то ли не желая ее замечать.
– Не такая красивая, как Роза, – резко возразила она, внезапно захотев стать жестокой, как этот чистый холст, закрепленный на подрамнике.
– К дьяволу Розу! – вдруг рявкнул он, сильно ударив себя ладонью по бедру. Видимо, она задела его за живое.
– Не наказание ли ваш ступор за то, что вы потеряли ее? Наверное, вы считаете себя каким-то образом виновным в ее смерти? Может быть, жалеете, что не женились на ней?
– О-о, избавьте меня от популярной лекции по психологии…
Он выплескивал на нее свое раздражение, но Кэрол не возражала против этого. Если ему это принесет облегчение, ради Бога! К тому же ей хотелось постичь этого странного человека. И вдруг столь же внезапно он смягчился и отошел.
