В темноте говорить было проще. Я перестала стесняться, слова выскакивали сами собой. А может, дело было в Бритни: она умела говорить, я умела слушать. Я вдруг почувствовала, что могу сказать ей что угодно.
– У меня мама умерла. – Слова вылетели как бы непроизвольно. – Мне было семь лет, но я не почувствовала того, что чувствовала ты. Скорее… ну, не знаю… злость, пустоту. Будто она меня бросила. Взяла и ушла.
– Она болела?
– Нет. Передозировка. Случайно. То есть я почти уверена, что случайно. Вряд ли она хотела умереть, но, с другой стороны, жить ей тоже не особенно хотелось. Для нее главным было раздобыть очередную дозу. Я всегда это знала, хотя никому и не говорила – я для нее не представляла особой важности, всяко не была на первом месте. Она променяла меня на героин.
– Но вряд ли она сознательно выбирала, Джем. Ты сама только что сказала – она была наркоманкой. И это было не в ее власти. Она была больна, как и Джим.
– Все равно я не прощу, что она меня бросила.
– За столько лет могла бы и простить. Постарайся, отбрось злые мысли.
Я попробовала осмыслить ее слова, дать им закрепиться в сознании. Вообще-то, похоже, она просто насмотрелась сериалов. В жизни все совсем не так просто. Непросто двигаться вперед, если движет тобою одно – озлобленность.
Вот только теперь у меня была не одна озлобленность – у меня был Жук, и я должна его увидеть, должна его спасти, ведь он дал мне что-то еще.
Тут снизу раздался какой-то шум, резкое бряканье – и мы обе подскочили как ошпаренные.
– Папа вернулся. Схожу посмотрю.
Бритни вылезла из кровати, накинула халат и побежала вниз. Дверь она оставила приоткрытой – я взяла с прикроватного столика будильник, пристроила его в луче света, проникавшего с лестничной площадки, и разобрала время. Пятнадцать минут третьего. Снаружи доносились голоса: тихое бормотание Бритни и глубокий басовитый голос ее папы. Я разобрала лишь несколько его слов, но они заставили меня выпрыгнуть из-под одеяла и приникнуть к двери. Сердце бухало где-то в горле.
– С катушек слетел… мы ввосьмером… ну и силища…
Я приоткрыла дверь пошире, вслушиваясь изо всех сил. Голоса, долетавшие снизу, мешались с голосом Жука, звучавшим у меня в голове: «Я так просто не сдамся, Джем. Я буду драться, Джем. Буду драться».
Что же он натворил?..
– Умер в камере. Расследование…
Господи… Значит, он устроил потасовку, как и собирался. Я же ему говорила – не надо! Говорила – оно того не стоит. Как же это могло произойти? Как получилось, что точка поставлена на три дня раньше срока? Мне хотелось кричать, плевала я теперь, обнаружат меня или нет. Если Жук умер, мне больше ничего не нужно. Тело превратилось в крик, по коже пробегали искры. Нас обманули, лишили последних нескольких часов вместе, возможности попрощаться – и это было непереносимо.
Голоса приблизились и теперь звучали возле самой двери. Я и не заметила, как они поднялись по лестнице.
– Спокойной ночи, малыш. Иди ложись. А я приму душ.
– Ладно, спокночь, папа.
Бритни вернулась в комнату. В руке у нее была кружка; обнаружив меня у двери, она ахнула. Я увидела, что глаза у нее расширились и она торопливо прижала указательный палец к губам. Закрыла дверь – я сползла вниз по косяку, по лицу беззвучно катились слезы. Бритни опустилась на пол со мной рядом.
– Ты чего? – прошептала она.
Я не могла выдавить из себя ни слова.
Он умер.
Все кончено.
– Слушай, расскажешь через минутку, когда папа пустит воду. Ложись в кровать, я вон чая принесла. Давай.
Она поставила кружку, помогла мне подняться, отвела в кровать.
Чай я пить не смогла, мне даже дышать удавалось с трудом – по всему телу разлилось черное отчаяние. Через минуту-другую хлопнула дверь спальни, в душе потекла вода. Бритни подвинулась под одеялом, положила ладони мне на ноги.
– Теперь можно говорить, но только давай потише. Что случилось-то?
– Он погиб, да? Я все слышала. Его больше нет.
Слова выходили какие-то увечные, смазанные, но Бритни сумела понять.
– Да нет же, балда, это тот, другой.
– Что?
– Второй парень, которого они арестовали. Папа сказал: здоровенный и весь в татуировках.
Так, значит, Татуированный?
– На него в камере что-то нашло, он принялся крушить все вокруг. Они ввосьмером стали его утихомиривать, а он взял и помер.
– Помер?
– Пока непонятно: то ли кто-то его ударил, то ли у него просто случился сердечный приступ. В общем, в полицейском участке полный дурдом. Папа был одним из восьмерых, и его временно отстранили от работы.
Татуированный, не Жук. 11122009.
– Бритни?
– Да?
– А ты знаешь, когда это случилось? В котором часу?
– Незадолго до полуночи. В самом конце папиной смены.
Качнувшийся мир медленно вставал на свое место. Земля выскользнула у меня из-под ног, ход вещей перестал подчиняться правилам, а теперь все возвращалось к привычной действительности: скверной, даже кошмарной, но привычной. Числа – реальность. Жук жив, но ему осталось всего три дня.
– Ты в порядке?
– Да, вроде того.
– Тебя пожалеть?
Я не ответила, но она все равно придвинулась и обхватила меня руками. Я одеревенела, она, наверное, почувствовала это, но не отстранилась.
– Все хорошо, – сказала она. – А будет еще лучше. Давай глотни чаю.
Она передала мне кружку – горячий сладкий чай, я давно не пробовала ничего такого вкусного. Я выпила все до последней капли, а потом мы легли, свернулись на разных краешках постели, соприкасаясь ногами. Чай меня успокоил, а голова была набита так, что думать уже не было никакой возможности. Вот теперь я почувствовала, как вымоталась. Ощущала, как по телу прокатываются волны сна.
– Бритни? – тихо позвала я в темноту.
– М-м?
– Спасибо.
– Да ладно.
– Я серьезно.
– Заткнись и спи.
Последние слова заставили меня улыбнуться, я будто услышала свой собственный голос. И тогда я заснула – мгновенно, без сновидений, и на несколько часов оказалась очень далеко от этого мира, от часов, неуклонно отсчитывающих секунды: тик, тик, тик.
26Я нашарила будильник, поднесла к глазам. Почти половина седьмого. Снаружи еще темно, но скоро начнет светать. Я поерзала под одеялом, пытаясь понять, как там мои травмы.
– Проснулась? – прошептала Бритни.
– Да.
Честно говоря, чувствовала я себя паршиво. Да, я крепко проспала несколько часов, но усталость не прошла, голова кружилась.
– Нам совсем, совсем нельзя шуметь.
– Ладно.
Спали мы не раздеваясь, так что просто встали в темноте и крадучись пошли вниз.
– Я первая, чтобы не встревожить Рея.
Что еще за Рей?
Она приоткрыла кухонную дверь, я услышала ее шепот. Так, выходит, все-таки ловушка. Я могла бы и сразу догадаться, что таких чудес не бывает. Все и всегда предают. Я окинула глазами коридор. Еще можно выбраться через парадную дверь.
– Порядок, входи. – Бритни поманила меня в кухню.
Я еще раз посмотрела на парадную дверь, но какой-то внутренний голос твердил: этой девчонке можно доверять. Подошла к квадратику света, обозначившемуся в дальнем конце коридора. Бритни стояла в кухне согнувшись и держала за ошейник огромного пса, здоровенную лохматую немецкую овчарку. Животные – это не ко мне. Своих у меня, понятно, никогда не было, и я совсем в них не разбираюсь. И вообще не просекаю, с какой радости некоторые с ними возятся, да еще и разговаривают. Бред, да? Они просто не понимают, что животные – другие, не похожие на нас, не люди.
– Закрой за собой дверь, – прошипела Бритни. – Это Рей, папин служебный пес.
Блин! Угораздило – заперта в комнатушке два с половиной на три метра, рядом с гребаным полицейским псом.
– Он тебя вчера тоже искал, правда, Реюшка? Ну вот, а теперь нашел, да? Умница. Поздоровайся с ним, – обратилась ко мне Бритни, – тогда будет порядок.
– Привет, – сказала я, пытаясь не смотреть псу в глаза и вообще его не злить.
Бритни сдавленно хихикнула:
– Да нет, не так, погладь его. По холке, не по голове. Давай, тогда он поймет, что ты своя.
– А он меня не укусит?
Бритни улыбнулась и качнула головой.
Я подошла поближе, опасаясь, что пес подскочит и схватит меня за руку своими здоровенными зубами. Медленно, медленно нагнулась, положила руку на шерсть у начала шеи, задержала ее там. Под шкурой я чувствовала его крепкое тело, теплое, полное жизни, а сама шерсть оказалась просто невероятной, такой чистой и мягкой. Можно было подумать, что я трогаю рукой льва. Я чуть пошевелила рукой.
– Привет, Рей, ты хороший пес.
Слова вышли такими же деревянными, как и движения. Рей понюхал мою ногу, а потом стремительно, даже агрессивно потерся огромным твердым носом о мои джинсы, едва не свалив меня с ног.
