жаль было Марию. Вот уж действительно жертва при всех ее необдуманных и противоречивых поступках.
— Так проклятье же! — рысь недоуменно на меня посмотрела, потом тут же поправилась: — А! Точно, ты же не знаешь. Проклятие, заставляющее убивать, не просто так запрещено всеми сторонами Силы и расами. Его исполнитель умрет обязательно. Смертельный откат — вопрос времени. Вот она и умирает. Обычно все происходит довольно быстро. Будет жаль, если Мария уйдет, а мы ничего не узнаем.
— Постой! — я ушам своим просто не верила. — А Марк знает?
— Ну конечно. Да не прыгай ты так! Она же тебя не убила, а значит, есть шанс. Проклятье исполнено не до конца.
— Что нужно делать?
Поняв, что от Маруси ничего толкового я не добьюсь, а дав волю своей фантазии, снова могу оказаться на даче Абрашек, сама себя остановила.
— Пошли в лазарет, попробуй ее отзеркалить. Вдруг получится?
Логично. Если, конечно, муж меня за эту прекрасную мысль не прибьет.
Хотя… запрета ходить туда не было. Ну… прямого. Вот я и пойду.
20. Исповедь
«Любовь делает нас слепыми, глухими и уязвимыми. Но нет ничего в этом мире сильнее того, кто любим и кто любит». М. К. Кот «Дневники и записки»
Илона Олеговна Кот стояла на входе в фактически тюремный лазарет Инквизиции и мучительно думала.
Снова.
Наверное, если мне в ноги сейчас упадет огнедышащий страшный дракон, я уже даже не дрогну. И вылезающая из-под плинтуса стая чертей меня не удивит. Человек — штука почти бесконечно пластичная, мы ко всему привыкаем. Вот я и привыкла почти. Даже тюрьмы меня не тревожат.
Тем паче, что это, с позволения сказать, медицинское учреждение больше напоминало больницу для буйнопомешанных. Стальные двери, глазки в дверях «камер». Или палат?
Здесь было светло и тепло. По длинному коридору сновали крепкие на первый взгляд санитары. Решеток не видно, только полированный светлый камень и чистая, гладкая сталь.
Маруся снова демонстрировала всем чудеса проходимости, как-то убедив сначала дежурного врача, имевшего вид самый свирепый, а потом и какого-то там следователя в том, что нам срочно надо увидеть Марию, причем без свидетелей. Она говорила уверенно, размахивала невесть откуда взявшимися документами и была убедительна, в отличие от меня.
Я засыпала. Накатилась усталость, откат от нервного напряжения, а возможно и магии. В животе гулко урчало, напоминая о горестном факте: мой скромный завтрак был безвозмездно подарен ступенькам сиятельной Инквизиции.
Как мы вдруг оказались у двери камеры номер девять (судя по номеру, красующемуся на плоскости гладкой двери), я помнила уже очень смутно.
Внутрь меня уже просто за руку волокли.
Яркий свет ударил по глазам, сменив мягкое освещение коридора. Я огляделась, моргая.
Светло-зеленые стены, белая кровать, настоящая, совершенно больничная. Большое окно, размером едва ли не во всю стену. Какой-то мерцающий непрерывными данными дисплей на стене, и больше вообще ничего. Только человеческая фигура, вытянутая словно по струнке в кровати. На кипенно-белом чехле матраса никакой другой постели не было, даже подушки. Лежавшая выглядела на нем, как на столе.
Тому, что у нас под ногами возникли два кресла-«мешка», я совершенно не удивилась. Большие и черные вид они имели какой-то весьма устрашающий.
— Падай, давай, — подала голос Маруся. — Чую я, головушку мою буйную Марк все-таки оторвет. Ты живая вообще?
Сложно ответить…
— Если ты раздобудешь мне сладкого, крепкого чаю и шоколадку, то стану живей всех живых, — я тихо выдохнула. — Она меня точно не съест?
Опасения были. Наверное, для закаленных в боях инквизиторов мои чувства покажутся странными, но воспоминания о произошедшем в избушке оставались еще очень свежими. Особенно этот топор. Та же сцена и те же герои.
Я, кровать и Мария. Интересно, а где она в прошлый раз его спрятала? Лучше дальше не думать, а вдруг под кроватью?
Акт второй.
— Она умирает.
Можно подумать, что услышав подобное, я должна испытать облегчение. Не испытала. Становилось все только страшней.
— Марусь, горячий сладкий чай, шоколадку и кого-то под дверь. Чтоб из зубов пумы меня быстро вытащили если что и желательно даже живой… Ясно?
Рысь блеснула глазами, рвано вздохнула, явно что-то хотела ответить, но не решилась. Молча кивнула и вышла. Я отметила лишь про себя: дверь была не заперта. Значит, все же палата.
Ну-с, начнем. Это главное. Если не знаешь, что делать, нужно взять себя в руки и сделать вид бурной деятельности. Мне всегда этот рецепт помогал.
Приволокла мешок кресла поближе к кровати, упала. С трудом подавила в себе очередную волну страха. Я не боюсь. Это не я.
Илона Олеговна Кот снова справится.
Потянулась, закрыла глаза и принялась вспоминать всю скорбную историю дома старших Котов. Все, что мне Гира рассказывала, о чем Марк обмолвился где-то случайно, где-то отвечая на прямые вопросы. Все, что видела и что слышала.
А чтоб бездарно опять не молчать, я тихонечко заговорила:
— Знаете… чтобы понять, насколько мне повезло в этой жизни, достаточно было узнать вашу историю. Даже поверхностно. До сих пор я еще ни разу не сталкивалась с человеческими трагедиями вот так близко. Это похоже на пропасть. Бездонную и беспощадную. Я чувствую себя очевидцем того, как вы падаете в эту бездну. А сделать для вас ничего не могу. Как вы жили все эти годы? Как не сломались? Я пытаюсь представить, понять и не могу, не выходит никак. Эгоистичная я бы никогда не смогла любить спасшего жизнь мне мужчину, терпя его нечеловеческую жестокость. Его ведь ничто не держало, мы не в средние века тут живем. Да, и не спорьте! — Можно подумать, Мария мне возражала. — Давать вам надежду было бесчеловечно…
Я выдохнула, еще крепче зажмурившись. Даже произносить это все было больно и страшно. Я ведь с воображением женщина, очень ярко представившая себе эту дикость с медовым месяцем в образе любовницы мужа. И потом эти долгие годы лживого насквозь супружества. Маска, вросшая в душу, которую даже не снять. Как выдирать ее из себя, как жить потом с этим? Взрослеющий сын, в чертах которого ты тщетно ищешь того, кого потеряла. И не находишь. А потом и эту надежду отнимают те самые руки. Демоны не способны любить, ими движет банальная жадность. Наверное.
Я все это говорила, закрыв глаза, а по щекам текли слезы.
Почему-то теперь мне казалось, что только чудо спасло от подобной судьбы глупую девочку Илону. Ведь поначалу я Славку любила. Чувство это было робким, как первый росток, оно только пыталось стать настоящей любовью, но шансов
