Тогда всё было иначе. Клаус лежал в больнице в Нюкёпинге. До неё было далеко.
Никто из нас ничего не сказал. Мы решили, что Лиза имеет в виду ближайшую ночь. Что сегодня ночью мы должны попробовать пройти через джунгли, проникнуть оттуда в сон Клауса, объяснить ему, что мы знаем о его болезни и нам от этого очень плохо. И что если ему суждено умереть, мы проводим его до самого входа в тоннель.
Но Лиза не это имела в виду.
— Давайте прямо сейчас, — сказала она.
*
Сначала у нас ничего не получалось. А потом получилось.
У Лизы в комнате были и кровать, и диван. Она сидела на диване. Варга, её собака, лежала рядом с ней. Мы с Симоном забрались на кровать.
Мария сидела на полу.
Мы трое смотрели на картину Шерфига. На сиреневую ящерицу.
Потом закрыли глаза.
И погрузились в себя.
Возможно, кто-то сказал бы, что мы задремали. Возможно, какой-нибудь взрослый, посмотрев на нас, так бы и сказал.
Но нам так совсем не казалось.
Нам казалось, что мы вместе что-то построили.
Как будто мы проложили путь в сознание и прошли по этому пути так много раз, что нам уже не нужно было спать, чтобы попасть в сны.
Мы откинулись назад и позабыли обо всём.
Глядя на сиреневую ящерицу.
Она шевельнулась и стала расти. Её жёлтые глаза увеличились. Потом они слились и образовали тоннель.
И мы вместе вошли в этот тоннель.
Мы были совершенно спокойны.
У детей что-то необычное не вызывает беспокойства. Для них это нормально. Для детей мир всегда полон странностей.
Сквозь тоннель жёлтых глаз ящерицы мы попали в лес — в полной уверенности, что оттуда попадём в сон нашего конопатого бога, больного менингитом.
Ничего не получилось.
Всё оказалось иначе.
Мы попали на площадь в Кристиансхауне.
*
Эта площадь всем нам была хорошо знакома. Окна моей комнаты на пятом этаже в доме номер пятнадцать по улице, называвшейся «Набережная Нижнего города», выходили окнами прямо на неё.
Мы с Симоном почти каждый день ходили через эту площадь, когда мама забирала нас из детского сада, и мы отправлялись за покупками.
Сначала показалось, что всё происходит на самом деле и мы действительно стоим на площади.
Потом стало ясно, что это сон. Свет был желтее, чем обычно. Ещё казалось, будто кто-то прикрутил звук, ветерок почти не ощущался, ноги как-то беззвучно ступали по мостовой.
И люди, которые толпились на площади, нас не видели.
Значит, мы были внутри сна.
Мы только не знали, чей это сон. Впервые мы оказались во сне, не понимая, кому этот сон снится.
Нам не было страшно. Мы ведь были вместе, стояли, держась друг за друга.
Но мы совсем не ожидали увидеть такое.
Непривычно было ещё и то, что на площади полно людей. Гораздо больше, чем обычно в это время дня.
И людей, и машин было как в часы пик. Поток пешеходов, велосипедистов, мопедов и автомобилей — в этом не было ничего необычного.
Но поток этот почти не двигался.
В этом-то и была странность, и ещё в том, что все люди были чем-то напуганы. Это бросалось в глаза. Всем было страшно.
Картина была очень непривычной.
Очень редко бывает так, что людей в большом городе охватывает одно и то же чувство. Для большого города характерна скорее разобщённость. Отсутствие какого-то общего направления.
И ещё кое-что было непривычным. В толпе сновали мужчины и женщины с сумками, перекинутыми через плечо, и раздавали зелёные листки. Всем.
Взяв в руки эти листки, люди замирали на месте и начинали читать, сосредоточенно, испуганно.
Они замирали у телефонной будки, у гренландских монументов, на трамвайной остановке.
У вагончика, где продавали сосиски, какой-то человек только что взял из рук продавца свой хот-дог с сырым луком, над головой у него поднималось облачко пара. Он уже было поднёс хот-дог ко рту. Потом бросил взгляд на зелёный листок и замер.
Площадь постепенно тускнела. Она совсем поблёкла, потом стала расплываться — и вот уже совсем исчезла.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
На мгновение закружилась голова, так мне это запомнилось. Краткое головокружение, а потом свет усилился, и мы оказались в комнате Лизы, в её дворце, свет лился в окна, на тарелке лежали крошки имбирного печенья, пахло зелёным чаем, а на полу играла Мария.
Мама Лизы постучала в дверь.
Она всегда предупреждала о своём приходе, всегда стучала перед тем, как войти. В нашей жизни никогда прежде не было ни одного взрослого, который стучался бы в дверь детской комнаты.
Но то, что она вообще к нам пришла, было совершенно необычно. Как правило, она нас не беспокоила.
Осторожно постучавшись, она вошла в комнату и внимательно огляделась по сторонам.
Казалось, она чем-то встревожена.
И тут, одновременно с ней, мы с Симоном кое-что увидели.
Мы увидели у Лизы в руках листок. Один из тех бумажных, зелёных, которые раздавали на площади в Кристиансхауне.
Текст был напечатан чёрным шрифтом.
Мы увидели верхнюю строчку, там было написано «Политикен», это был заголовок газеты «Политикен». Мы поняли, что зелёный листок — это что-то вроде газеты.
Лиза повернула листок так, чтобы мама могла прочитать.
Та внимательно просмотрела текст и застыла.
Атмосфера в комнате изменилась. Мария подняла на нас взгляд.
— Откуда вы взяли эту листовку? — спросила мама Лизы.
Мы молчали. Мы не знали, что ей ответить. Мы никогда прежде не слышали слова «листовка».
Так что мы ничего не ответили.
Какой-нибудь другой взрослый, наверное, принялся бы настаивать. Или бы отругал нас. Но не мама Лизы. Она просто смотрела на текст, напечатанный крупными буквами.
То, что она сказала потом, не было обращено к нам. Тон её был одновременно вопросительным, удивлённым и печальным:
— Двадцать второе октября. Это же только через три дня!
* * *
Прошло три дня.
То, что прошло именно три, мы поняли, вспомнив слова Лизиной мамы: «Это же только через три дня!»
В тот день, спустя три дня после того, как мы побывали у Лизы дома, и она взяла с собой из сна зелёную листовку, моя мама забрала нас с Симоном и Марией из детского сада и мы отправились на площадь Кристиансхаун. Вот тогда всё и случилось.
Мы перешли по мостику через канал и пересекли «Набережную Нижнего города».
Тут мы с Симоном остановились.
Мама ещё ничего не заметила. Она не отрывала взгляда от нас и, в первую очередь, от Марии, боясь, как бы мы не попали под колёса автомобиля.
Этого мама всю жизнь больше всего боялась.
На площадь она не смотрела, потому что мы переходили дорогу.
У нас с Симоном одновременно возникли одни и те же мысли. Не говоря друг другу ни слова, мы остановились, решив, что попали в сон.
На площади было полно людей.
Был час пик, и в том, что людей так много, не было ничего необычного.
Необычным было то, что они почти не двигались.
На проезжей части было полно велосипедистов и машин. Но они тоже не двигались, они стояли. Трамвай тоже замер, словно огромный, жёлтый, длинный электрический утёс посреди замершего тёмного потока транспорта.
По площади сновали мужчины и женщины с сумками через плечо. В сумках у них были зелёные листовки, которые они раздавали прохожим.
У вагончика, где продавали сосиски, человек взял из рук продавца свой хот-дог с луком, посмотрел на зелёную листовку и застыл на месте.
Мы решили, что попали в сон, в тот же сон, который видели три дня назад. Вокруг были те же машины. Над площадью витал тот же страх. Тот же человек стоял у киоска с сосисками.
Мама, наконец, заметила, что что-то не так, и остановилась.
В эту минуту мы с Симоном поняли, что это не сон.
Мы ничего не сказали, мы даже не посмотрели друг на друга. Но мы явственно ощущали холодок в воздухе. Запах смолы с причала. Испарения стоячей воды в канале. Запахи из «Дома пирожных» на другой стороне Торвегаде.
