еще до революции. Причем убирали очень лениво и неохотно. Окна были настолько грязными, что небо за окном казалось желтым, из-за оборванных занавесок пробивались толстые пучки света, в которых плавала пыль, поднятая резким открытием двери. Из мебели — только простой дубовый стол, заваленный кучей пожелтевших бумаг, и серый диван, из которого одиноко торчала ржавая пружина.
— Как вы тут живете? — поморщился Гельмут.
— А я тут и не живу. — Юрьев пожал плечами, подошел к столу и принялся ворошить бумаги. — Пока вы ехали, для вас из Центра пришла радиограмма по новому шифру. Я расшифровал ее.
Из кучи пожелтевших бумаг он извлек ту, которая оказалась сравнительно свежей, белой, но с круглым пятном от кофе.
— Вот, это она. Должно быть, что-то важное.
«Господи, что им еще нужно от меня?» — подумал Гельмут.
— Спасибо. Я сейчас прочитаю. А вы же сможете сразу отправить ответ?
— Да, конечно. Вся аппаратура у меня здесь, — ответил Юрьев.
Гельмут взял протянутую ему бумажку, развернул и принялся читать. Уже на первых словах глаза его округлились.
Белинскому
Мы все ходим по незрячему зеркалу, по прозрачному стеклу. И если бы ирисы росли лепестками вниз, и розы цвели лепестками вниз, и если бы корни могли видеть звезды, а мертвый спал с открытыми глазами, то мы были бы лебедями.
Чернышевский
Дочитав, Гельмут еще некоторое время шевелил губами, совершенно не понимая, о чем речь. В этих строчках было что-то до ужаса знакомое, что-то такое, о чем было больно и страшно вспоминать. Продолжая шевелить губами, он уселся на диван.
— Это… это что? — пролепетал он, глядя в стену перед собой: по истертым обоям полз паук.
— Это шифровка для вас из Центра, — невозмутимо ответил Юрьев.
— Почему… Какое еще зеркало?
Этот текст вызывал в голове Гельмута расплывчатые воспоминания; сначала эти зыбкие мысли кружились вокруг плотным туманом, затем стали медленно оседать на подкорке и сливаться друг с другом, подобно каплям воды, и в конце концов тусклый калейдоскоп образов вдруг слился воедино — Гельмут увидел перед собой одноглазого испанца с большим угловатым носом и тонкими усиками.
Его затрясло.
Из коридора донеслись ровные, чеканные шаги. Они звучали все сильнее и отчетливее.
— Кто-то идет, — заметил Юрьев. — Я выйду в коридор и посмотрю. Не выходите никуда, сидите здесь, пока я не вернусь. Хорошо?
Гельмут кивнул и обхватил плечи руками, чтобы унять дрожь.
Юрьев осторожно приоткрыл дверь, выглянул в коридор, вышел и закрыл ее за собой.
Снова раздались шаги, уже совсем близко, и наступила полная тишина. Гельмут осторожно встал и попытался прислушаться к происходящему за дверью, но из коридора не доносилось ни звука. На улице вновь трижды каркнула ворона: от неожиданного звука Гельмут вздрогнул и повернулся в сторону окна. Никого.
Помня о словах Юрьева, он вновь сел на диван: тот предательски скрипнул. Гельмут ждал.
Так прошло десять минут. Гельмут поймал себя на том, что разглядывает узор на обоях, представляя его в виде лабиринта, по которому движется воображаемый солнечный зайчик, — здесь он завернет, здесь пойдет наверх, здесь из трех ответвлений выберет среднее, здесь опишет круг, а здесь попадет в тупик, значит, надо назад и вверх, а потом направо, и сползти чуть ниже по стеблю нарисованной розы. Но узоры повторялись, и солнечный зайчик все время попадал в тупик. Вместо него по обоям вновь пополз паук. Гельмуту показалось, будто он повторяет путь воображаемого солнечного зайчика, но это, конечно, было не так: просто он уже и забыл, какой именно путь нарисовал на стене.
Судя по ощущениям, прошло еще десять минут. Юрьева все не было. Гельмут нервничал и теребил в руках бумажку. Ради интереса снова взглянул на нее: она была абсолютно пуста. Простой белый лист.
Что-то здесь не так, подумал Гельмут, и по его телу вновь пробежала короткая судорога, а мир вокруг дернулся и поплыл. Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.
С закрытыми глазами было намного спокойнее и приятнее. Сладкая дремота переползла с дивана на спину, прошла теплой волной по позвоночнику и обволокла мозг уютным покрывалом. Гельмут зевнул, вытянул ноги и представил себе, будто он спит у себя дома, в Москве, и нет никакого задания съездить в Брянск, никакого Сальгадо, никакого Орловского, никакого, черт бы его побрал тысячу раз, поезда.
Думать об этом оказалось приятнее всего. Будто бы он спит в своей кровати, и завтра на работу — он снова придет в кабинет Костевича с распахнутым настежь окном, а тот будет вальяжно сидеть в кресле и скабрезно шутить, отправляя Гельмута — точнее, Олега Сафонова — на очередное задание. Костевич, как всегда, будет в своем бежевом пиджаке, в рубашке без галстука и с широкими цветастыми подтяжками, а его аккуратно подстриженные усики будут смешно топорщиться при разговоре.
— Ты, Сафонов, не засыпай на ходу, а слушай, что я говорю, — говорил Костевич, входя в кабинет и закрывая за собой дверь.
Сафонов открыл глаза и поднял голову. Видимо, и правда задремал, подумал он. Уснуть в кабинете начальства — ну дела!
— Извините, — промямлил Сафонов, и язык не слушался его. — Очень мало спал сегодня.
— Надо спать, надо! — проговорил Костевич, прошел к своему столу и развалился в кресле. — Вышел на пять минут, а ты тут задремал! У тебя точно все нормально? Может, в отпуск отправить?
— Все нормально. — Сафонов мучительно попытался вспомнить, что же было до того, как он уснул. Кажется, Костевич выходил в коридор поговорить с кем-то.
— Ну хорошо. Ты, если совсем не сможешь работать, если что случится — сразу говори. Если мои сотрудники начнут умирать от перенапряжения, обо мне пойдет дурная слава, — рассмеялся Костевич.
— Это точно, — Сафонов улыбнулся пересохшими губами.
— Так вот, на чем мы остановились… Да, твой текст про спортсменок — шикарный. Мы выбрали фотографию той самой Светланы, которая заняла второе место. Жаль, конечно, победительницу не сфотографировал. Но текст отличный, просто отличный.
— Спасибо.
В распахнутое окно ворвался свежий ветер, растрепав занавески. Где-то на улице каркала ворона.
— Так вот что теперь надо сделать… — Костевич зарылся в свои бумаги и извлек какую-то запись. — Ага, вот! Сегодня в девятнадцать часов в Малом зале клуба имени Зуева будет творческий вечер писателя Юрия Холодова. Ты должен сходить, сделать репортаж и взять пару слов у автора. Слышал о таком?
— Конечно, слышал. — Сафонов вспомнил, что действительно что-то слышал о нем, но память отказывалась работать.
— Вот и отлично. Сейчас половина пятого, как раз успеешь пообедать и добраться до парка.
— Хорошо. Это все?
— Да, можешь идти.
