На лице Макико был такой же толстый слой макияжа, как во время нашей первой встречи на платформе. До отбытия поезда еще оставалось довольно много времени, поэтому мы посмотрели сувениры, полистали журналы в киоске, а потом сели на лавочку, с которой было видно электронное табло. Расположившись там, мы рассеянно наблюдали за нескончаемым потоком людей, текущим в нашу сторону сквозь турникеты. Здесь все было так же, как и два дня назад.
— Маки, соевое молоко! — вдруг вспомнила я.
— Соевое молоко?
— Да. Надо пить соевое молоко. Говорят, оно полезно для… ну, знаешь, для женского организма.
— Никогда его не пробовала, — улыбнулась Макико.
— И я. Но обязательно попробую и буду пить. И тебе, Мидорико, тоже не помешает.
Когда до синкансэна осталось пять минут, я спохватилась, вытащила из кошелька купюру в пять тысяч иен и протянула ее племяннице:
— Держи, Мидорико. Купишь себе что-нибудь.
Девочка широко распахнула глаза от удивления, а Макико беспокойно замотала головой со словами:
— Ну ты чего, не надо так много, и вообще не стоило!
— Да ладно, все в порядке, — улыбнулась я. — А будет вообще отлично! Мы прорвемся, слышите?
— Будет, конечно. — Макико пристально посмотрела на меня, выпятив губы, и изобразила, будто пишет невидимой ручкой в воздухе. — Пиши свою книжку! — Она сморщила нос и засмеялась.
И в этот момент в ее улыбающемся лице соединилось столько родного, столько дорогого для меня. Лицо бабушки Коми. Лицо мамы. И все лица моей сестры: Макико, бегущая ко мне, едва завидев издалека; Макико в школьной форме; Макико на велосипеде; Макико, проплакавшая всю вечернюю службу накануне похорон; Макико, купившая мне на свою зарплату школьную сменку; Макико, одиноко сидящая на больничной койке после рождения дочери; Макико, которая всегда, всегда была рядом… Я сморгнула и сделала вид, что зеваю.
— Ну ладно, нам пора, — сказала Макико, взглянув на наручные часы.
— Берегите себя, — попросила я и отдала ей сумку.
Мидорико встала со скамейки, чуть подпрыгнула, поправляя рюкзак на спине.
— Кстати, Мидорико, мы же вчера так и не распаковали фейерверки. Я их сохраню до вашего следующего приезда, буду следить, чтобы не отсырели. Следующим летом обязательно позапускаем их!.. Хотя почему именно летом? Можно и зимой, и весной, и вообще когда захочешь. В любое время, — с улыбкой исправилась я.
Племянница улыбнулась в ответ.
— Давай тогда зимой, — сказала она, — когда будет холодно.
Оставалась всего пара минут, и Макико с Мидорико поспешно вставили билеты в турникет и побежали на платформу. Мидорико все время оборачивалась, чтобы помахать мне рукой на прощание. Несколько раз, когда мне уже казалось, что ее фигурка растворилась в толпе, девочка показывалась снова и махала, махала мне изо всех сил. Я тоже махала ей в ответ и не опускала руку, пока они с Макико совсем не пропали из виду.
По возвращении домой на меня навалилась сонливость. Пока я шла по улице, кожа и легкие раскалились от дыхания — хотелось как можно скорее принять холодный душ. Но когда я добралась до дома и включила кондиционер, не прошло и пяти минут, как пот высох и вся эта изнурительная жара показалась просто игрой воображения. На кресле-мешке все еще виднелась вмятина, оставленная Макико. В углу, где сидела Мидорико, осталось несколько книжек. Я подобрала их, расставила по полкам — а потом, прямо как Макико накануне вечером, плюхнулась сверху в кресло-мешок, накрыв его собой. Макико и Мидорико, перемазанные яйцами. Куча смятых бумажных салфеток, которыми мы втроем вытирали пол. Мидорико, которая все махала и махала мне рукой на вокзале. Смех Макико. Два удаляющихся силуэта. С каждой секундой мои веки тяжелели, руки и ноги наполнялись теплом. Отрешенно наблюдая за тем, как глубоко внутри, на изнанке мозга, кружатся в плавном танце лоскутки моего сознания, я и не заметила, как провалилась в сон.
Во сне я сидела в электричке, покачиваясь вместе с ней под мерный стук колес.
Не знаю, какие места мы проезжали. Пассажиров было немного. Ворс на сиденье покалывал мне голые ляжки. Я была в шортах и без сумки. Сидела и разглядывала свои руки, темные от загара. Если согнуть их, на внутренней стороне локтя образовывались глубокие, еще более темные складки. Голубая майка была мне немного велика. Если я нагнусь или подниму руки, то в профиль, наверное, будет видно грудь, подумала я и смутилась. Но потом сказала себе, что заморачиваться такими вещами незачем.
На каждой станции входят и выходят люди. Пассажиров в поезде становится все больше. Напротив меня села женщина: под глазами мешки, на скулах тени. Она уже не очень молода. Волосы — черные, на вид жесткие и упрямые, как у меня, заправлены за уши. Иногда женщина оборачивается, чтобы посмотреть в окно за спиной. Она — это тоже я, только тридцатилетняя. Она едет встречать Макико и Мидорико. Сидит неподвижно, сжавшись, чтобы не задевать плечами соседних пассажиров, и сложив руки поверх объемистой потрепанной сумки. Неестественно сжатые ноги, большие коленки. Я хорошо знаю эти коленки, их округлую форму. Они достались мне от бабушки Коми. Тридцатилетняя я вообще очень похожа на нее — прямо как на той фотографии, где она улыбается.
Двери вагона разъезжаются в стороны. Входит отец в сером рабочем комбинезоне. Он подсаживается ко мне и тихонько говорит: «Мы уже почти на месте». Сегодня наш с ним день. Макико и мама остались дома, а мы с отцом едем куда-то на электричке. Хочу спросить у него куда, но не могу — только молча сижу рядом. Входит много людей, целая толпа. Они везде, даже между моих коленок протиснулись мужские ноги. Вагон раздувается от людей, и каждый из пассажиров тоже будто раздувается, заполняя собой все больше пространства. Наконец электричка снова останавливается. Отец берет меня на руки и сажает себе на плечи. Встает, поднимая меня вверх, хотя он выше меня всего на несколько сантиметров. Я впервые касаюсь его. Отец медленно пробирается сквозь толпу. Он делает шаг за шагом, крепко держа меня за запястья, чтобы я не свалилась с его худых, маленьких плеч. Огромные незнакомцы не замечают нас, а отец идет и идет вперед — по пути он натыкается на кого-то, останавливается, потом ему наступают на ногу, но он все равно продолжает идти. Двери закрываются. Кто-то улыбается и машет рукой. Отец, все еще придерживая меня на плечах, легко запрыгивает в кабинку колеса обозрения, проплывающую перед нами. Кабинка беззвучно устремляется ввысь, в небо, разливающееся густой синевой. Внизу сквозь сумеречную дымку виднеются крошечные силуэты людей, деревьев, переливаются загорающиеся огоньки. Я зачарованно смотрю на них с отцовских плеч, боясь пропустить хоть одну маленькую деталь, забывая даже моргать.
Проснулась я от холода — вся комната будто застыла, скованная перестуженным воздухом.
Кондиционер показывал двадцать один градус. Я поднялась и выключила его. Кажется, я видела сон, но, пока я моргала и приходила в себя, он бесследно выветрился из памяти. Едва отверстия для выхода воздуха с вялым жужжанием закрылись, откуда-то нахлынуло тепло. Занавески сияли, принимая на себя солнечные лучи. С улицы доносился пронзительный детский смех и гул проезжающих машин.
Я пошла в ванную, разделась и, отлепив от трусов прокладку, уставилась на нее. Крови почти не было. Замотав прокладку в салфетку и выбросив в мусорное ведерко, я приклеила новую и положила трусы на банное полотенце. Затем встала под горячий душ.
Вода брызнула из бесчисленных дырочек, будто над моей головой кто-то вдруг резко раскрыл зонтик. Замерзшие пальцы ног заныли от тепла, в плечи словно впились изнутри тысячи иголок. Бедра и руки покрылись гусиной кожей. Горячие струи врезались в тело, согревая и постепенно стирая границу между мной и тесным пространством ванной. Зеркало было обработано средством от запотевания, поэтому, даже когда все вокруг утонуло в белых клубах пара, я отчетливо видела в нем свое тело.
