— Я вообще не признаю значения морской силы для России. Деньги на флот уходят, как в прорву, а толку от этого нет никакого! Для островитян-англичан корабли, быть может, и полезны, для нас же это сущее разорение!
Когда-то, вступая на престол, Александр, обращаясь к морякам, заявил во всеуслышание:
— Я извлеку наш флот из мнимого существования в подлинное бытие!
К концу царствования об этих словах никто уже и не упоминал. Российский флот «дней Александровых прекрасного начала» так и не дождался. Впрочем, кто из сильных мира сего, входя во власть, не обещал легко народу всяческих благ, потом столь же легко напрочь забывая о сказанном по прошествии определенного промежутка времени? Увы, но так было во все времена…
Кому-то может показаться невероятным, но одно время Александр даже носился с идеей передачи всего русского флота англичанам, и лишь открытое возмущение против этой затеи большинства высших сановников заставило императора отказаться от своего сумасбродного плана.
Сегодня может показаться дикостью, но штурманам российским в те годы было велено приобретать инструмент навигационный за свои кровные. А потому как получали штурмана в то время мало и были по причине своей худородности не допускаемы даже в кают-компанию, страдали они от такого приказа крепко. Семьи штурманские едва ли попрошайничеством не побирались, а сами навигаторы питались тем, что со стола офицерского останется.
Главным мерилом служебного рвения в ту пору стали красивость строевого шага, выправка и удаль в ружейных приемах. За согнутые колени и сутулость в строю выгоняли со службы даже самых заслуженных!
Не многим лучше бедолаг штурманов жило и корабельное офицерство. Ближе к осени спускали офицеры с судов кронштадтских баркасы, грузили в них кадки с ведрами и, объединясь во флотилии, уходили на тех баркасах в финские шхеры. Спустя несколько дней возвращались обратно, доверху нагруженные грибами да ягодами. Часть добычи шла матросам, другая ж (большая) на кормление семей офицерских. Тем и жили. Воровали по этой причине тоже изрядно. А тот, кого ловили, рвал пред всеми на груди рубаху.
— У меня семеро по лавкам! Куды я их на рупь с полтиной подниму! Им што, подыхать!
Одни, терзаясь совестью, брали на прокорм. Вторые, не терзаясь, на пропой. Трети, совесть свою совсем потеряв, на обзаведение. В последнем преуспевал среди иных люд портовый, чиновный. Никого не удивляло, что госпитальный смотритель, сошка мелкая, но нужная, не таясь, возвел в центре Кронштадта каменный особняк. Рядом с ним вперегонки возводили хоромы из ворованного корабельного леса мастера-корабельщики.
У офицеров корабельных в цене были перегоны архангельские, когда «посуху» в город Архангельский за новостроенным кораблем едут, а затем его вокруг Скандинавии на Балтику под парусами гонят. Выгода в тех перегонах была большая. Прибывшие на верфи Соломбальские перво-наперво скупали у простодушных поморов пудами старые медные, еще екатерининские пятаки, затем уж при стоянке в Копенгагене продавали ту медь с выгодой и тут же на деньги вырученные закупали контрабандный ром, который с еще большей выгодой перепродавали затем своим сослуживцам в Кронштадте и Ревеле. К прискорбию, но подобных приработков многие не то что не стеснялись, а, наоборот, почитали за молодечество!
Бывало, придет новостроенный транспорт в Кронштадт, а на нем ни якорей, ни парусов.
— При шторме-то и смыло за борт! — вздыхает капитан, глаза пряча.
— Так штормов у нас, почитай, какой месяц и не было! — начнет допытываться какой-нибудь умник из начальства.
— Что-то, вы, Савелий Палыч, как вчерась родились! — изумляется на то капитан. — Да продал я стаксель с верп-якорем купцу голландскому. Цену сторговал хорошую, и вам доля немалая!
— Ладно, Никитич, — смягчался сразу начальник, затылок в раздумьях почесывая. — Чего-то и впрямь шторма зачастили!
Сам Александр I в минуту откровения как-то пожаловался ближним:
— Вокруг одни воры и проходимцы! Они бы с радостью украли у меня последние линейные корабли, если бы знали только, куда их можно спрятать!
Разумеется, что и при самом жутком развале оставались честные и неподкупные. Но, ой, как им было тяжело! Л потому ждали они нового царства, что манны небесной, в трепетном ожидании возможных перемен.
Конец царствования Александра ознаменовался рядом кругосветных плаваний, организованных не благодаря, а скорее, вопреки императору, на голом энтузиазме и порыве наших моряков.
* * *
Каждый день Кронштадт просыпался в привычном грохоте барабанов и свистах боцманских дудок. Бастионы фортов еще едва проступали в белесых туманах, а над гаванью и рейдом уже был виден густой лес мачт, будто все флоты мира разом приплыли в пределы невские. Кронштадт — морской оплот империи, он первый и последний рубеж перед ее столицей, а потому службу здесь правят с особым тщанием и усердием. Это Петербург может спать сколько душе угодно, Кронштадт же назначен охранять его державный сон.
Матросские ночи коротки, а потому к восходу солнца российские корабли уже сверкают отскобленными до молочной белизны палубами, в золото чищенной медью. Без десяти минут восемь хрипло пропели корабельные горны, и матросы выстроились вдоль бортов, выровняв босые ноги. Корабельные урядники в последний раз окинули придирчивым взглядом стоявших: все ли ладно? Без пяти минут вышли и дружно встали на шканцах офицеры в шляпах и при кортиках. За минуту поднялись из своих салонов командиры с тростями в руках и в сиянии орденов. Над морем повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь плеском волны да криками чаек. В то же мгновение над флагманским 100-пушечным «Гавриилом» взлетел и рассыпался в воздухе трехцветный флаг — «исполнительный».
— На флаг шапки долой! — отозвались вахтенные лейтенанты.
Командиры, офицеры и команды обнажили головы. «Исполнительный», вздрогнув, стремительно полетел вниз по фалам.
— Время вышло! — отсалютовали еще не явившемуся солнцу вахтенные лейтенанты, воздев ввысь лезвия своих шпаг.
— Флаг поднять!
Разом развернулись на свежем ветре полотнища кормовых флагов и медленно поползли вверх по лакированным штокам. Засвистели трелями канарей-блоки, на каждом корабле на свой лад и свой манер. И в тот же миг из-за окоема показался край солнца. А многометровые Андреевские флаги уже развернулись во всю свою ширь, встречая всходящее светило. Русский флот встречал свой очередной день.
Итак, флаги подняты. Командующий флотом, одевши на голову шляпу, придирчиво оглядел ближайшие к нему корабли, велел подать катер и съехал на берег. У трапа адмирала провожал караул с мичманом и лейтенантом во главе. Ударил барабан, засвистала флейта. Несколько поодаль остальных командир флагманского корабля. Как хозяин, он должен встречать и провожать своего флагмана.
— Что у вас на сегодня? — прощаясь, вопросил его командующий.
— Грузим припасы боевые! — приложил тот пальцы к треуголке.
Вместо ответа адмирал согласно махнул рукой и убыл под барабанную дробь и пушечный залп.
— Сегодня погрузка с боеприпасов, а потому присмотр за всем тройной имейте! — объявил командир своим офицерам и степенно удалился.
— Погрузка порохов завсегда дело святое — мичманское! За мной же догляд общий, лейтенантский, — хмыкнул офицер вахтенный и поднялся на шканцы править службу и изготавливать пожарную команду.
— Есть! — отозвался мичман и велел звать к себе боцмана, чтоб дать тому наряд на предстоящие работы.
А из дальнего угла гавани уже медленно выплывала кроваво-красная пороховая баржа. На мачте ее трепетал огромный красный флаг. Цвет красный — цвет огня и опасности. А потому на палубе баржи раскатаны шланги водяные.
Предосторожность не лишняя, ибо погрузка пороховая — дело не шуточное. При проходе баржи мимо кораблей на них, согласно уставу, гасится всякий огонь. У баржи толстые, круто изогнутые борта и широченные люки для быстрой выгрузки порохов. Из недр ее линейному кораблю положено изъять полторы сотни бочек, каждая в английский центнер[1] весом
Мичман оглядел грузчиков. Как и положено, у всех матросов вывернуты наружу карманы, чтоб, не дай бог, где огнива не залежалось. Палубу до крюйт-каморы уже устилали мокрыми матами. Сама крюйт-камора в самом низу трюма. Чтоб добраться до нее, надо спуститься в люк опер-дека, затем через палубу в орлоп-дек, а там уж через брот-камору и в саму крюйт. В крют-каморе заведующие уже изготовили шахту с помповым ящиком, где все время имеется вода на случай скорого затопления.
— Господь ныне, как никогда, близок к нам, ребята! — объявил матросам мичман. — Может, кто и хочет в рай, но вряд ли найдется храбрец, чтоб перелететь туда сегодня но воздуху!
Матросы отвечали дружным смехом:
