— Да надо бы… — зевнула я, прикрыв рот ладонью. — Только еще в пару-тройку мест забежать придется.
— Так давай я сопровожу?
Ну понятно: кому на кухню возвращаться охота?
— Кузнеца хорошего знаешь? — спросила я, решив, что попутчик мне в общем-то не помешает. — Такого, чтоб с филигранью работал, настоящего мастера.
— А то, — шмыгнул носом поваренок. — Я же мужик деловой, обстоятельный.
— А где еще знакомые имеются? — попыталась спрятать я улыбку, глядя на мелкого обстоятельного мужика.
Томаш закатил глаза:
— Не сомневайся, везде людишки верные есть.
— Тогда давай так: сначала покупки твои поварам доставим, а потом я тебя до вечера у начальства отпрошу. Идет?
Мы звонко ударили по рукам и стали пробираться через возбужденную торгом толпу. Тючок с зеленью Томаш закинул на спину, отчего сразу стал похож на самодвижущуюся скирду.
Народу на площади было видимо-невидимо. Недоверчивые крестьяне, хитроватые продавцы, праздные зеваки. То и дело мне приходилось работать локтями, поспевая за своим быстроногим спутником.
— Куда прешь, дура?! — Раскрасневшаяся рыжеволосая бабища преградила мне путь. — Глаза разуй!
— За собой последи, кулема, — огрызнулась я, высматривая в толпе колпачок поваренка.
— Да я сейчас мужа кликну, он тебя, чернавку, быстро на место поставит!
— Тебя-то с места на место двигать небось пупок развяжется, — начала злиться я. — С дороги уйди…
Баба хватала ртом воздух, видно пытаясь придумать что-нибудь совсем уж обидное:
— А вот я сейчас стражников позову! И пусть разбираются, почему это в Араде гостей словами срамными кроют!
— Дела им больше нет — в бабьи дрязги встревать…
И в этот самый момент я с удивлением поняла, что наша словесная баталия велась по-рутенски. Я тряхнула головой и широко улыбнулась. Не подозревала я в себе таких способностей к языкам. Ай да я, ай да…
— Ленута! — вынырнул из толпы насупленный Томаш. — Что ж, до вечера тут будешь лясы точить? Знаешь, как мне влетит за опоздание?
— Да иду уже, ёжкин кот! — забормотала я, вдруг устыдившись и своей неожиданной злости, и неуместного самолюбования. Эка невидаль — по-рутенски лаяться могу!
Рыжая баба буравила меня недобрым взглядом ярких голубых глаз:
— Лутоня?
Я отмахнулась от нее, как от назойливой мухи, и продолжила путь.
— Это же я — Стеша, подруга твоя. Неужели меня не помнишь? — неслось мне вслед. — Лутоня-а-а-а…
Мое сердце забилось, как пойманная в силки птица, я резко обернулась. Бабы не было. Я растерянно заметалась по площади.
— Ты чего, взбесилась? — Поваренок повис на моей руке.
— Быстрее! Надо рутенский обоз отыскать, она точно там… Понимаешь, она меня знает…
— Успокойся! — Томаш наконец-то привлек мое внимание. — Сейчас отпросишь меня у дядьки Григора, и по постоялым дворам пройдемся. Ежели есть какие руты, все про них разузнаем.
Устами постреленка глаголет истина. Я попыталась рассудить здраво. Ну знает меня эта рыжая Стеша, и дальше чего? Заклятие она с меня снимет? Нет. То, что она ни разу не кудесница, у нее на лбу вот такенными буквищами написано. Просто обычная деревенская молодка со вздорным характером. И что у нас с ней общего могло быть, чтоб задружиться, ума не приложу. Поговорить нам, конечно, надо бы, да только сейчас не к спеху. А что к спеху? Имущество украденное возвернуть? И это подождет. Если я за десяток седмиц не смогла свои старые записи прочесть, хитромудрый шифр разгадать, то и сейчас с лету не разберусь. Мне бы с господарем еще разочек один на один остаться… Эх, не появись тогда братец Волчек!..
Поваренок уверенно вел меня сквозь толпу, бормоча что-то успокаивающее. А меня вдруг посетила страшная в своей простоте мысль: я веду себя так, будто сама не хочу ничего знать о своем прошлом, будто глубоко в душе я уверена, что ничего хорошего для меня в этих воспоминаниях нет…
Закатное солнце еще не коснулось горизонта, когда я вернулась в канцелярию.
— Далеко ходить занимать пришлось? — поинтересовался писарчук, наблюдая за тем, как я извлекала из многослойной матерчатой обмотки небольшую золотую монетку.
Я пожала плечами. Побегала я, конечно, преизрядно, но добыча самой наличности в моем плане занимала отнюдь не первую позицию по сложности воплощения. Всего-то делов — дядька Григор, замковый повар, как узнал, для какого дела мне золотой нужен, самолично свою кубышку потрошить кинулся. Много же кровушки вредный писарчук у него выхлебать успел.
— Это моему делу поможет? — протянула я дрожащей рукой подношение.
Жадные пальцы схватили кругляш. Писарчук поднес монету к самым глазам, понюхал, прикусил:
— Чего-то она у тебя с червоточиной, — указал на неровно обрезанный край.
— Так была бы целая, у меня бы не оказалась, — обиделась я. — Откуда у бедной сиротки навроде меня цельный динар сыщется?
— Точно золотой? — грозно свел брови чиновник.
— Не сомневайтесь, — прижала я руки к груди, — самой что ни на есть чистоты металл.
— Ну хорошо, — наконец прозвучал вердикт. — Завтра в первой десятке твое прошение окажется. Так что где-нибудь неподалеку отирайся.
Я заметила, что с тех пор как писарчук получил от меня деньги, вся его уважительная манера куда-то испарилась. Ну ничего. Мы незлопамятные, отомстим и забудем. Еще раз истово поблагодарив крючкотвора, я отправилась восвояси.
Томаш ожидал меня у крыльца, сплевывая подсолнечную шелуху.
— И чего теперь? — бормотнул, отсыпав мне в ладонь теплых семечек. — Пошли твою рутенскую подруженьку разыскивать?
Я зевнула:
— Надо бы… Чего там говорят, когда господарь завтра судить будет?
— Так с рассветом. Сегодня птицу почтовую присылал, чтоб к его приезду все готово было.
— Тебе, что ли, присылал? — подколола я пацана.
— Злоязыкая ты девка, Ленута, — ответил Томаш. — На голубятне у меня дружок работает. Вот он и рассказал.
Я примирительно потрепала поваренка по вихрастому затылку. Все я прекрасно понимала: обслуга завсегда все новости узнает вперед сильных мира сего.
Площадь пустела. Закрывались лавки, их холеные хозяева выпроваживали припозднившихся посетителей, чтоб, плотно прикрыв ставни и заперев двери, без помех пересчитать дневную выручку. Торговый люд попроще — ручники и лоточники, которым для работы хватало веревочных растяжек или большой доски на плечевом ремне, давно отправились в ближайшие трактиры, выпить и закусить после долгого дня. А покупатели… Ну кто же в здравом уме будет приценяться к товару в темноте, когда можно какого изъяну не заприметить? Ясно, что никто.
Издали ветер донес печальную мелодию, пальцы неизвестного лэутара нежно касались серебристых струн, и такая музыка рождалась от этих прикосновений, что сладко защемило сердце, а на глаза навернулись слезы.
Горной луговиной, Райскою долиной Гонят по зелёну, По крутому склону Три отары рунных Пастуха три юных…
Грустную историю о судьбе и смерти я знала наизусть. Тягучими зимними вечерами Дарина часто напевала мне эту песню. Но ни разу она не вызывала во мне такого прилива чувств, как сейчас. Томаш, заметив мое состояние, взял меня за руку:
— Пошли, сестренка, поторопимся…
Пели не свирели — Птицы свиристели, Чаши были — гнезда, Свечи были — звезды…[5]
И среброликая богиня Тзевана устремляла свою небесную свору навстречу разгорающейся луне.
— Ёжкин кот! — Я с такой силой захлопнула дверь, что кривоватая вывеска постоялого двора угрожающе накренилась в мою сторону.
