Начальник тюрьмы уточнил адрес, по которому Зорге жил в Токио до ареста и, официально удостоверившись, что перед ним именно он, осужденный на казнь, церемонно поклонился еще раз.
— Мне вменили в обязанность, — произнес он, — передать вам, что вынесенный вам смертный приговор по распоряжению министра юстиции Ивамура сегодня будет приведен в исполнение… От вас ждут, что вы умрете спокойно.
Снова традиционный поклон, на который Зорге ответил кивком головы.
— У вас будут какие-либо распоряжения? — спросил начальник тюрьмы.
— Нет, свою последнюю волю я изложил письменно.
— Вы хотите сделать последнее заявление?
— Нет, я уже все сказал.
— В таком случае прошу следовать за мной.
— Я готов, — спокойно ответил Зорге.
Конечно, это была мелкая, подлая месть — казнить коммуниста в день его большого праздника…
Рихард вышел из камеры. В гулких коридорах тюрьмы затих топот его тяжелых ботинок. Вскоре в тюрьме Сугамо снова наступила тишина…
Рихарда провели через двор в тесный кирпичный сарай. Здесь его ждали прокурор, палач и буддийский священник. Рихард Зорге сам стал под виселицу на люк, сделанный в полу. Он поднял по-рот-фронтовски над головой кулак и громко произнес по-русски:
— Да здравствует Советский Союз!.. Да здравствует Красная Армия!..
Палач накинул петлю.
Было 10 часов 36 минут утра по токийскому времени. В Москве — на шесть часов меньше. На предрассветных улицах советской столицы проходили войска Красной Армии. Орудия, танки подтягивались к Красной площади для участия в октябрьском параде.
Близилась победа вооруженных сил Советского Союза над германским фашизмом, победа Советской Армии, в рядах которой состоял и коммунист-разведчик Рихард Зорге…
Было 7 ноября 1944 года.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
В ЯПОНИИ ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ
То, от чего предостерегали, против чего боролись жизнью и смертью японские патриоты, все же свершилось: Япония вступила в войну…
Когда разрушительное землетрясение 1923 года уничтожило Токио, погибло 100 тысяч людей. Но война принесла токийцам куда более страшные беды. Город, разрушенный американскими бомбами, лежал в руинах.
С тех пор прошло больше двадцати лет. Трудом народа поднята из руин столица Японии. Но люди дольше помнят трагедии, чем города, в памяти их все еще живы ужасы Хиросимы и Нагасаки, трагедии других японских городов и селений, хотя в городах этих уже почти не видно следов войны и разрушений. И теперь, когда в японские порты заходят «драконы» — американские атомные подводные лодки, — люди дружно выходят к морю, решительно протестуют, хотят отогнать войну от берегов Японии.
В послевоенной японской конституции записан параграф, запрещающий армию, вооружение, милитаризм — все то, против чего боролись Одзаки, Мияги, Каваи, Ясуда и все другие, входившие в интернациональную антивоенную группу во главе с Рихардом Зорге. В группе «Рамзай» объединялись люди девяти национальностей: японцы, русские, немцы, корейцы, китайцы, англичане, американцы, югославы, датчане. Они были приверженцами разных убеждений, но одинаково ненавидели фашизм и войну. Они выполнили свой долг. Но в наши дни тревога снова западает в души людей: разгромленные во второй мировой войне японские милитаристы опять поднимают голову. Борьба продолжается!..
* * *
В начале 1965 года мне довелось посетить Японию, побывать на местах минувших событий. Пасмурным январским днем вместе с писателем Кимура я ехал в токийский пригород Митака, чтобы увидеться с Исии Ханако. Меня волновала предстоящая встреча с этой женщиной. О ней я многое знал: всю свою жизнь она посвятила памяти Рихарда Зорге, которого глубоко любила, которому осталась преданной навсегда.
От университета Васэда мы ехали лабиринтом токийских улиц, и я диву давался, как это без адресов людям удается разыскать в городах-муравейниках нужного человека. В Токио почти нет названий улиц, обозначаются только районы. Надежнее всего обратиться за справкой к встречному почтальону или хозяину винной лавочки. Он пошлет с вами мальчугана-посыльного, который хорошо знает всех живущих в квартале.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Мы несколько раз останавливались, чтобы узнать дорогу, и путаными переулками проникли в район, где уже не было мостовой, ее заменяли настеленные посреди улицы, заплывшие грязью доски.
Начинало смеркаться, когда, оставив машину у невысокого бетонного забора, мы пошли дальше пешком по улочке с легкими двухэтажными домами. Тесным проходом между стеной и бамбуковым забором, перешагивая с камня на камень, чтобы не угодить в грязь, мы прошли в крохотный садик с поблекшей пальмой посредине, бамбуковой порослью в углу и пустыми прошлогодними грядками.
Возле садика два игрушечных домика, похожих на будочки-сторожки. Нам открыла невысокая женщина в синей вязаной кофточке поверх кимоно. В пожилой женщине я все же сразу узнал Исии Ханако по старым ее фотографиям. У Исии округлое лицо, широко раскрытые глаза и вскинутые дугой брови, на лоб спадает седеющая челка. В выражении ее лица до сих пор сохранилось что-то наивное, детское.
Исии-сан засмущалась, сразу же принялась разжигать керосиновую хибачи печурку для обогрева жилья. Мы предупредили Исии о нашем приезде — Кимура послал ей телеграмму, и она ответила: приезжайте.
Всю дорогу я волновался в ожидании предстоящей встречи. Но здесь все оказалось так удивительно прозаично: и синяя кофта, накинутая на плечи, и разувание на улице, и чадящая керосиновым газом печь…
Исии провела нас в комнатку-веранду — совсем крохотную, с европейской мебелью: маленьким столиком и двумя креслами. Вдоль стены полка, на ней два лепных портрета Рихарда Зорге. Мой друг Кимура-сан, первым написавший когда-то книгу о Рихарде Зорге, рассказывает мне историю этих портретов. Когда Исии написала воспоминания о Зорге, друзья помогли ей их опубликовать. Но в издательстве потеряли единственную фотографию Рихарда. Исии была огорчена до слез, и директор издательской фирмы пригласил профессионала-скульптора, чтобы сделать лепной портрет Зорге. Однако его работа не понравилась Исии Ханако, она не чувствовала внутреннего сходства, не видела характерного выражения лица Рихарда.
Когда-то Исии сама занималась лепкой, ее учил брат-художник, и она проявляла способности. И вот Исии вместе со скульптором принялась лепить по памяти портрет Зорге. Так и стоят теперь у Исии два эти изваяния лица дорогого ей человека.
В этой комнатке, где светло-вишневые шторы закрывают стеклянные стены-ширмы и пол натерт до ярко-желтого блеска, все посвящено памяти Зорге. На стене известная его фотография, где он в лодке, с фотоаппаратом в руках. Тут же другая — Рихард на переднем плане, среди деревьев, в шарфе, перекинутом через плечо, веселый и огромный по сравнению со стоящими рядом японцами…
Через Кимура-сана я говорю Исии, что хочу выразить ей глубокое уважение за то, что так самоотверженно хранит она все эти годы память о замечательном человеке — Рихарде Зорге.
Еще в Москве я решил привезти этой женщине какой-нибудь приятный сувенир. В магазине «Березка» я выбрал янтарный кулон — символ долголетней дружбы людей. Магазин этот — на улице Горького, как раз в том доме, где жил когда-то Рихард Зорге. Я рассказал об этом Исии, и в глазах ее вспыхнула признательность…
Вечерело, когда мы приехали на кладбище Тама. У ворот кладбища мы купили цветы — гвоздики, хризантемы и еще сосновые ветви с длинными мягкими иглами. Владелец цветочного магазинчика принес нам курения — пачки хрупких и тонких темно-зеленых палочек, похожих на хвою японской сосны, ведерки с водой, небольшие черпачки — все, что нужно для поминального ритуала.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Исии бывает здесь часто. Она уверенно шла между высокими соснами и громадными криптомерия-ми кладбища Тама, к дорогой ей могиле. На гранитной плите японской катаканой и латинскими буквами высечено:
РИХАРД ЗОРГЕ
1895–1944
