на ковер вызовут моего босса, а не меня.
В столовой сидел один только Робби, пытавшийся справиться с огромной тарелкой маринованной селедки. Я сдержанно поздоровался с ним и принялся за бекон. Поискал глазами утреннюю газету, но ее нигде не оказалось. Значит, разговора не избежать.
— Прекрасное утро… — начал я.
Робби ответил не сразу. Он был сосредоточен на селедке — надо сказать, разделывал ее он просто мастерски. Затем до меня донесся его фальцет:
— Решили выйти из игры? Хотите вернуться?
Вопрос застиг меня врасплох, и мне не понравился насмешливый тон.
— Я инженер-электронщик, — ответил я, — физические опыты мне не очень интересны.
— Коллегам Листера тоже было неинтересно открытие антисептики, — хмыкнул он. — И какими же идиотами они выглядели потом!
Он поддел на вилку половину селедки, отправил в рот и принялся жевать, поглядывая на меня сквозь свои бифокальные очки.
— Значит, вы верите во все эти россказни насчет шестой силы? — спросил я.
— А вы нет?
От возмущения я даже отставил в сторону тарелку.
— Послушайте, — сказал я, — я отдаю должное акустическим опытам Маклина. Он решил задачу воспроизведения голоса, что не удалось нам в «АЭЛ». Кроме того, он разработал систему, благодаря которой высокочастотные импульсы могут восприниматься животными, а также, возможно, одним умственно неполноценным ребенком. За первое из этих достижений я даю ему высший балл. Имеет ли потенциальную ценность второе, я не уверен. Что же касается третьего проекта: уловить жизненную силу, или как там он ее называет, в тот момент, когда она покидает тело… Если кто-нибудь заикнется об этом в министерстве, вашего босса объявят сумасшедшим.
Уверенный, что поставил Робби на место, я снова взялся за бекон. Он доел селедку и принялся за тост с джемом.
— Скажите, а вам приходилось видеть, как люди умирают? — спросил он неожиданно.
— Нет, не приходилось.
— А мне, как врачу, доводилось довольно часто, — сказал он. — И в больнице, и на дому, и в лагерях беженцев после войны. Не перечесть, сколько смертей я повидал за время своей работы. Приятного в этом мало. Здесь, в Саксмире, мой пациент — на редкость отважный и очень обаятельный парень; я должен облегчить не только последние его часы, но и те несколько недель жизни, которые ему остались. И мне очень пригодилась бы помощь технического специалиста.
Я поднялся из-за стола и поставил пустую тарелку на сервант. Потом налил себе кофе и сказал:
— Мне очень жаль.
Он подвинул подставку с тостами поближе ко мне, но я отрицательно покачал головой. Завтрак никогда не был моей излюбленной трапезой, а этим утром у меня совсем пропал аппетит. Снаружи послышался звук шагов по асфальту, и в открытом окне показалась голова. Это был Кен.
— Привет! — сказал он с улыбкой. — Отличное утро. Если вы не нужны Маку в аппаратной, то я могу показать вам окрестности. Можно прогуляться до домиков береговых сторожей и дальше, до Саксмирской скалы. Ну что, идем?
Он принял мои колебания за согласие.
— Отлично! Робби я даже не спрашиваю. Он проведет утро в своей амбулатории, любуясь моими анализами крови.
Голова исчезла, и я услышал, как Кен кликнул Януса через соседнее, кухонное, окно. Мы с Робби не проронили ни слова. Он жевал тост, и слушать его громкое чавканье было невыносимо. Я встал и спросил:
— А где мне найти Маклина?
— В аппаратной, — ответил Робби, не прекращая жевать.
Я немедленно отправился туда уже знакомым путем: через вращающуюся дверь амбулатории. Операционный стол под центральной лампой приобрел теперь особое значение, и я поневоле отводил от него взгляд. Открыв дверь в аппаратную, я увидел Маклина, стоявшего возле «Харона Первого». Он поманил меня к себе.
— Посмотрите, вот тут в блоке обработки данных небольшой сбой, — сказал он. — Я заметил это вчера вечером. Сможете устранить?
Тут бы мне и выразить сожаление и объявить, что я отказываюсь участвовать в работе его команды и немедленно возвращаюсь в Лондон. Момент был самый подходящий, но я им не воспользовался. Я подошел к «Харону» и стал слушать объяснения Мака о конфигурации электрических цепей. Сработала профессиональная гордость — профессиональная ревность, если хотите, — в соединении с острейшим любопытством: почему же этот прибор эффективнее того, который мы собрали в «АЭЛ»?
— Там на стене рабочие халаты, — сказал мне Маклин. — Облачайтесь, будем разбираться вместе.
С этой минуты я перестал сопротивляться — или, лучше сказать, меня обезоружили. Дело было не в его безумных теориях и не в предстоявшем эксперименте с жизнью и смертью. Меня покорила великолепная красота умной машины — «Харона Первого». Может быть, слово «красота» звучит странно по отношению к электронному прибору. Но мне так не кажется. С самого детства меня тянуло создавать технические устройства, к ним я испытывал самые сильные чувства, настоящую страсть. В них заключалась вся моя жизнь. Меня не интересовало, как будут в конечном итоге использованы машины, в создании и усовершенствовании которых я принимал участие. Мое дело — добиться, чтобы они безотказно выполняли ту функцию, для которой спроектированы. До приезда в Саксмир у меня не было другой цели, как только заниматься тем, что я умел, и стараться делать это хорошо.
«Харон Первый» пробудил во мне что-то новое: понимание своей власти. Едва я коснулся переключателей, как у меня возникло неодолимое желание досконально разобраться в его устройстве и научиться им управлять. Это было главное, все остальное не имело значения. Тем утром я не только выявил неисправность — весьма незначительную, — но и сумел ее устранить. Маклин стал для меня Маком, а когда я слышал от него «Стив», это уже не резало мне слух. Вся здешняя фантастическая обстановка больше не пугала и не раздражала меня. Я стал своим, членом команды.
Робби не выказал никакого удивления, увидев меня в столовой во время ланча, а я даже намеком не дал понять, что помню наш разговор за завтраком. Ближе к вечеру я с разрешения Мака отправился на прогулку с Кеном. Глядя на бодрого, неугомонного юношу, мне не верилось, что он обречен на скорую смерть, и я старался гнать от себя эти мысли. В конце концов, возможно, и Мак, и Робби просто ошибались. В любом случае меня это, слава богу, не касалось.
Кен, без умолку болтая и смеясь, неутомимо вышагивал по дюнам впереди меня в направлении моря. Светило солнце, воздух был холодный и чистый, и даже панорама бесконечного пляжа, накануне нагонявшая тоску, теперь приобрела какое-то скрытое очарование. Крупная галька сменилась песком, скрипевшим у нас под ногами. Увязавшийся с нами Цербер прыжками несся вперед. Мы бросали
