импульс удваивается из-за ее покойной сестры-двойняшки.
Кен говорил так, словно это была не фантастическая теория, а нечто само собой разумеющееся.
— Вы имеете в виду, — спросил я, — что умершая сестра тоже принимает сигнал?
Кен рассмеялся. Он шел вперед так быстро, что я едва поспевал за ним.
— То есть не вызываем ли мы духов и призраков? Да нет, конечно! От бедняжки Пенни не осталось ничего, кроме электрической энергии, которая все еще передается ее сестре. Вот почему Ники является особенно ценной подопытной свинкой.
Кен оглянулся на меня с улыбкой.
— Когда я умру, — сказал он, — Мак мою энергию тоже перехватит. Только не спрашивайте как. Понятия не имею. Но пусть попытается, я только рад.
Мы пошли дальше. Кислый запах стоячей воды доносился с болот, простиравшихся по обе стороны от нашей тропы. Ветер усиливался и гнул к земле тростник. Вдалеке маячила саксмирская башня, резким черным пятном выделяясь на фоне закатного неба.
Следующие несколько дней я занимался отладкой голосового модуля. Мы заправили в устройство магнитную ленту с той же программой, что раньше использовалась в «АЭЛ», хотя словарь был пошире. Сеанс начинался с позывных: «Говорит Харон… Говорит Харон…»; затем шла серия цифр, которую механический голос произносил очень четко. Дальше следовали вопросы, по большей части простые, вроде: «У вас все в порядке?» или «Вас что-нибудь беспокоит?». Потом шли высказывания посложнее, например: «Вас с нами нет. Вы в Тёрлуолле. Это два года назад. Скажите, что вы видите» и т. д. В мою задачу входило следить за четкостью голоса, а корректировкой программы Мак занимался сам. Вопросы и реплики казались мне бессмысленными, но для него какой-то смысл в них, несомненно, был.
В пятницу Мак объявил, что, по его мнению, испытания можно проводить уже в субботу. Робби и Кен были предупреждены, что в одиннадцать утра Мак лично встанет к пульту управления. Мне также предписывалось находиться на своем месте. Я, наверное, должен был спокойно воспринимать происходящее, поскольку уже довольно много знал. Однако, как ни странно, я не чувствовал себя готовым к работе.
Я занял свое место в комнате, примыкавшей к аппаратной, а Кен растянулся на операционном столе.
— Не волнуйтесь, — подмигнул он мне. — Робби меня не зарежет.
Над его головой был закреплен микрофон, соединенный с «Хароном Первым». На стене мигала желтая лампочка — сигнал готовности. Затем ее цвет сменился на красный. Я видел, как Кен закрыл глаза. И после этого донесся смодулированный машиной голос:
— Говорит Харон… Говорит Харон…
Прошла серия цифр и затем, после паузы, голос спросил:
— У вас все в порядке?
— Да, все в порядке, — ответил Кен, но я не услышал в его голосе обычного оптимизма: он звучал плоско, отрешенно, на тон ниже обычного.
Я посмотрел на Робби. Тот протянул мне листок бумаги, на котором написал: «Он под контролем».
И тут я наконец понял, какую роль играет в эксперименте голосовой модуль и почему так важно было его усовершенствовать. Кен вошел в состояние гипноза именно под воздействием электронного голоса. Вопросы, включенные в программу, не были случайны, их записали специально для Кена. Осознав это, я испытал шок даже больший, чем когда увидел, как пес и девочка на расстоянии повинуются призыву. Так вот, значит, о чем Кен в шутку говорил, что ему пора «отправляться на работу».
— Вас что-нибудь беспокоит? — спросил голос «Харона».
Последовало продолжительное молчание, а затем прозвучал нетерпеливый, чуть ли не раздраженный ответ:
— Оно висит надо мной. Скорее бы уж. Лучше сразу покончить с этим, я ни за что не держусь.
Я словно оказался в исповедальне, и только теперь вполне мог понять, отчего мой предшественник наотрез отказался от такой работы. Робби не отрывал от меня глаз: по-видимому, демонстрацию устроили не только для того, чтобы посмотреть, как Кен ведет себя под гипнозом, — это наверняка испытывалось уже десятки раз, — но и для того, чтобы проверить мои нервы. Опыт продолжался. Ответы Кена по большей части слушать было тяжело, и мне не хотелось бы их повторять. Скажу только, что в них прорывалось наружу подспудное напряжение, в котором он постоянно жил и которое в обычных условиях было скрыто и от нас, и от него самого.
Программа несколько отличалась от того, что я слышал раньше, и заканчивалась такими словами:
— Все будет хорошо, Кен. Ты не один. Мы всегда рядом с тобой на этом пути. Ты понял?
На губах Кена появилась умиротворенная улыбка:
— Понял.
Затем снова зазвучали цифры — быстрее, чем раньше, — и наконец последовала команда:
— Кен, просыпайся!
Юноша потянулся, открыл глаза и сел на столе. Он взглянул сначала на Робби, потом на меня и усмехнулся:
— Ну что, старик Харон сделал свое дело?
— На все сто! — откликнулся я, и в моем бодром ответе отчетливо звучала фальшь.
Кен слез с операционного стола: на сегодня его работа закончилась. Я направился к Маку, стоявшему за пультом управления.
— Спасибо, Стив, — сказал он мне. — Теперь ты понимаешь, как нам нужен «Харон Первый». Электронный голос плюс заранее продуманная программа — это гарантия отсутствия эмоций. У любого из нас они все равно бы проявились в решающий момент. Вот почему мы приучаем Кена к машине. Он адаптируется очень хорошо. Но когда рядом девочка, результат намного лучше.
— Девочка? — переспросил я.
— Да. Ники — незаменимый участник эксперимента. Она тоже приучена к электронному голосу, и на пару с Кеном они щебечут, как птички. Потом, разумеется, ничего не помнят.
Мак смолк и поглядел на меня так же пристально, как раньше смотрел Робби.
— Кен в конце концов почти наверняка впадет в кому. И тогда девочка станет единственным связующим звеном между ним и нами. Думаю, сейчас тебе самое время взять машину и съездить в Тёрлуолл за выпивкой.
С этими словами он повернулся и вышел — угловатый и невозмутимый, похожий на какую-то симпатичную, но несомненно хищную птицу.
В Тёрлуолл я не поехал. Вместо этого направился к морю, в дюны. День выдался неспокойный, море волновалось. Непокорные пенисто-серые волны вздымались и с грохотом обрушивались вниз, на прибрежную гальку. Где-то вдали американские курсанты с авиабазы учились подавать сигналы на горне. Ветер доносил резкие, фальшивые звуки. У меня в голове почему-то вертелись строчки негритянского спиричуэла. Раз за разом я повторял одно и то же:
Бог держит целый мир в своих руках,
Бог держит целый мир в своих руках…
Пробные сеансы повторялись каждые три дня в течение нескольких следующих недель — программа всякий раз корректировалась. Мы с
