усы, пошел к ШНыру.
– А помочь? – завопил Даня.
– Успеется. Каждый настоящий шныр. Должен сам. Выкрутиться.
Даня продолжал болтаться в воздухе. Отсюда ему хорошо был виден застрявший в горле у Горшени валенок. Те безразмерные валенки, в которых Суповна выколачивала на крыльце половики. Выбивалкой она при этом орудовала так, что выстрелы слышны были до самого Копытово. Местный лесничий решал, что приехали охотники, и раскочегаривал свой «уазик». Недавно валенки пропали, а теперь, получается, нашлись.
– Да-да, конечно! – закричал Даня, размахивая руками. – Съесть меня – прекрасная мысль, свежая и оригинальная! Да только меня… э-э… без майонеза никак нельзя! Кто меня без майонеза съест – будет умный! Ты же не хочешь быть умным? Ум – это страдания, переживания, лишние вопросы!
Горшеня захлопнул рот. Янтарные пуговицы, откидывавшиеся вместе с верхней частью горшка, встали на свое место. Теперь они подозрительно таращились на Даню.
– А не обманываешь про майонез?
– Нет, нет! – выпалил Даня и сразу пожалел об этом. Его встряхнули, да так, что все мысли в голове перевернулись.
– Зачем «нет» сказал? «Нет» сказал – соврал!
– Почему? – спохватился Даня.
– Правда поверху плывет, ложь ко дну идет. Ул сказал: приведет брата, большой будет брат, толстый – обманул. Яра сказала: дай мне накраситься, вкуснее буду – обманула. Кузепыч сказал «рога обломаю!» – неправду сказал. Где у Горшени рога? Когда человек говорит «не обманет» – всегда обманет. Скажи наоборот!
– Как наоборот?
– Сам думай! – настойчиво сказал Горшеня, и голова Дани закачалась почти над его распахнутым ртом. Ох, и огромен он был!
– Обману! – торопливо крикнул Даня. – Даю тебе нечестное неблагородное слово: обману!
Руки разжались, отпуская его. Даня, уже привыкший болтаться в воздухе и расслабивший ноги, от неожиданности сел в сугроб.
– Зачем снег долго сидишь? Простудишься! Горшеня боится быть умный. Умный – злой, умный – несчастный, умный только себя любит. Горшеня хочет быть дурак, – сказал Горшеня с прежней буратинской интонацией и легонько толкнул Даню в плечо.
Тот некоторое время стоял, озадаченно хлопая глазами, а затем, выдергивая из снега циркульные ноги, побежал догонять остальных.
Снег скрипел под ногами. Мороз щипал уши. Круглые желтые фонари лежали между веток. Один из них, ослепительно яркий, шарообразный, запутался в ветвях и казался сияющим яблоком. В снегу отпечатались борозды от саней и тут же – глубокие вмятины конских копыт, такие огромные, что могли принадлежать только Аскольду. Последнее время Аскольд поднимался в воздух все реже и все чаще использовался на работах, сделавшись чем-то вроде шныровского трактора. Кавалерии это не нравилось, и она регулярно отправляла кого-нибудь из новичков пролетать пега. Но чаще всего новички возвращались ни с чем. Оказывалось, что его уже взял Кузепыч и возит на нем секции забора.
– Аскольд – пегас! Он рожден для неба! Ты это понимаешь, завхозная твоя душонка? – возмущалась Кавалерия.
– А секции возить кто будет? – резонно отвечал Кузепыч.
Побежденная Кавалерия сердито дергала головой, косичка ее вздрагивала, как кошачий хвост, и опять рожденный для неба Аскольд целый день возил бочки, секции или арматуру.
Рядом с Риной шел пропахший керосином Ганич, и она его поддразнивала. Но осторожно, расспросами. Мерцавшие огоньки ШНыра и близость ужина размягчали обычно напряженного Влада, делали его разговорчивым.
– Ты чего вообще о жизни думаешь? Какие у тебя планы? – спросила Рина.
– Машину в кредит возьму, – мгновенно, точно план был давно составлен, откликнулся Ганич.
– А потом?
– Квартиру.
– А потом?
– Женюсь.
– Тоже в кредит? – заинтересовалась Рина. – Ой, прости! На ком? На мне?
Влад смущенно кашлянул.
– Нет. Не могу. Извини.
– Почему? Веснушек много?
– Ты бедная. У тебя ничего нет.
– А вдруг что-нибудь да есть? Мелочь какая-нибудь? – задумчиво спросила Рина.
– Ну что-нибудь у всех есть, – согласился Ганич и сострадательно посмотрел на сбитые носки ее ботинок.
Возле ШНыра их догнал запыхавшийся Сашка.
– Не получилось, – пожаловался он.
– Чего?
– С Фредой не получилось. Я хотел шныровский набор использовать, когда она за мной гналась, так даже достать его не успел. Одежду не расстергнешь, коробку не откроешь, пальцы задубели. Нет, что-то тут недоработано! Прав Ул! Надо дальше думать!
Они вернулись в ШНыр. Проходя по второму этажу, Рина заглянула за батарею. Банка с кофе исчезла, а вот носок, в который она была спрятана, остался. Кто-то натолкал в него яичной скорлупы и липкой фольги из-под плавленого сыра. Типа шутка такая. Ну что тут скажешь?
* * *
После ужина Рина выудила из-под стола здоровенную кастрюлю, из-за которой ее давно дразнили «кастрюльной тетей». Ручки были связаны длинной веревкой, что позволяло носить ее на плече как сумку.
– Ты куда? – спросил Сашка.
– К Суповне за объедками, а потом к Гавру.
– Тебя проводить?
– Проводи. Но ты же идешь с Кузепычем двери какие-то перевешивать, – напомнила Рина.
Он почесал нос. После целого дня в пегасне таскать двери совсем не улыбалось. Однако Кузепыч есть Кузепыч. Когда надо что-то перевесить, покрасить или починить, день или ночь для него не имеют никакого значения. Ночью многие вещи делать даже интереснее. Например, сверлить или колотить в ванной по трубам разводным ключом.
– Интересно, кончатся когда-нибудь эти двери? Ну пусть не сейчас, пусть через десять лет, – сказал Сашка задумчиво.
– Это навряд ли. Лучше вообще себя на это не настраивать, потому что тогда будет расслабон и эта… дегенеродеградация, – отозвалась Рина. «Дегенеродеградация» было новодельное слово Кузепыча, подслушанное ею сегодня в пегасне.
Кухня встретила Рину дружественным воплем: «Оборзела? Закрывай двери!» и запахом пригоревшей каши. Гоша, из-за которого каша и пригорела, сидел в углу на двухметровой морозильной камере, посаженный на нее разгневанной Суповной.
– Она, между прочим, током бьется, а у меня тонкие штаны! – плаксиво жаловался он.
– Молчи! Я тоже током бьюсь! – рычала на него Суповна. – Чего, нельзя было огонь убавить? Руки бы отсохли?
– Меня здесь не было! Давайте вспомним детали! Вы послали меня за хлебом!
– Я тебя и подальше куда пошлю! Молчи, первоубитый! Сгинь с глаз моих!
На такой вариант Гоша соглашался.
– Я сгину, только вы меня снимите!
– Сиди, кому сказала!
Заметив Рину, Суповна перестала грохотать котлами и очень чему-то обрадовалась.
– А-а, кастрюля пришла! На вон, дай своему крокозябру! Хай твоя чудищща подавится! – она вздыбила какой-то чан, и в кастрюлю хлынули куриные головы, ноги и потроха. – Куды бежишь? Сюда беги! Гречку подгоревшую он ест? Это тебе от нашего Гошеньки подарочек!
И Суповна прожигающим взглядом посмотрела на морозильную камеру. У потолка что-то негодующе хрюкнуло, но от замечаний воздержалось.
– Он все ест, – торопливо сказала Рина, не давая тучам сгуститься. – Он сожрал Сашкин ватник, резиновый сапог и сумку от ноута. И канистру с маслом вылакал! Машинным.
Суповна пришла в умиление.
