гиеле без седла. Ей бы влетело, а заодно, пожалуй, и Гавру, хотя с него-то что взять?
Рина неслась над лесом, чудом ухитряясь не разжать рук, когда Гавр круто поворачивал. Полет на пеге и полет на гиеле – вещи малосопоставимые. Это как езда на комфортном туристическом автобусе и гонка на мотоцикле. Конечно, можно сказать, что на мотоцикле впечатлений больше, но в варианте с автобусом хотя бы надеешься, что куда-то приедешь.
Рина носилась на Гавре около часа. Ей хотелось добиться от него если не послушания, то хотя бы взаимопонимания. Может же Гамов управлять голосом, не прибегая к поводьям и имея руки свободными, чтобы держать арбалет. Свободные руки! Мечта поэта! А она-то их и разжать толком не может, чтобы не улететь во время очередного непредсказуемого поворота!
Все же Рина не сдавалась. Пыталась работать корпусом, управляя Гавром с помощью наклонов. В одном случае из четырех, когда ему случайно хотелось повернуть в ту же сторону, это срабатывало.
Наконец Гавр устал и начал понемногу слушаться. Ориентируясь по огням ШНыра, цепочке фар на шоссе и огням Копытово, Рине удалось направить его к пригорку, на котором стоял сарай.
Помнится, ее удивило, что на пригорке начертана яркая огненная запятая. Кто-то развел костер, причем нехилый. Видно его было с большой высоты. Рина растерялась. Кто это удумал? Место среди копытовцев непопулярное. От вино-водочных магазинов далеко, на джипе едва проедешь, повсюду глубокий снег, да и с видами бедновато, если не считать видами бетонный забор автобазы и огороженные колючей проволокой участки картофельного самозахвата (раньше майских праздников ни одного копытовца на них лопатой не выгонишь).
Резко откинувшись влево, Рине удалось заставить Гавра прекратить снижение и сделать над пригорком круг. Ей не хотелось пугать бедолаг у костра. Конечно, Гавр – милейшее животное, но не факт, что они разберутся в этом сразу.
Гавр описал первый круг и плавно пошел на второй. Он скользил бесшумно и незаметно – на то и хищник. Держался на границе света и тени – самое удачное место, где человеческому глазу сложно привыкнуть к перепадам.
Под его крыльями пронеслись три заснеженные ели, затем мелколесье с небольшим оврагом, затем похожий на горб тракторный остов, с крыши которого Сашка любил прыгать, и – внезапно Рина увидела огонь совсем близко. Алея внизу четкой подковой, выше пламя выбрасывало вонючий черный дым.
Она едва сдержала крик. Пылал сарай Гавра. Рядом на снегу различалось несколько фигур. Две из них неподвижно стояли, третья плескала что-то. Потом туда же, в огонь, полетела и пустая канистра. Видимо, в ней оставались еще пары бензина, потому что она неожиданно полыхнула, превратившись в огненный шар, а тот, кто ее бросил, с воплем отскочил, закрыв лицо руками.
Больше Рина ничего не видела: под крыльями гиелы снова мелькали ели в синих шапках лунного снега. К тому, что спалили его сарай, Гавр отнесся спокойно. Намного больше его встревожил овражек, примыкавший к большому оврагу, как верхняя короткая палочка «Г». Рина заметила, что Гавр поджимает уши и край рта резко ползет назад и вверх, обнажая клыки. Набирая высоту, он издал короткий вопросительный звук, похожий на скрип ржавой петли. Из оврага немедленно отозвались таким же ржавым скрипом.
Рина не уловила в ответном скрипе ничего особенно грозного, но, видимо, Гавр лучше знал, что он спросил и что ему ответили. Она подумала, что, окажись рядом Шекспир, он описал бы эту краткую беседу примерно так:
ГАВР: О незнакомцы из оврага! Многих блох вашей милости! Друзьями будем ль мы навек, как человеку человек?
1-я ГИЕЛА: Только вначале мы будем тебя немного убивать!
2-я ГИЕЛА: Чего ж мы медлим?
1-я ГИЕЛА: Сейчас прольется чья-то кровь!
ГАВР: О, я несчастный! О как несчастна мать, меня родившая! Крылья мои, спасайте меня!
Следующие несколько минут Рина видела – а откровенно говоря, исключительно нюхала – только шерсть на шее у Гавра, потому что молодая гиела удирала как безумная. Лопатки ее работали как поршни. Ни о каком управлении речи не шло – Гавр спасал свою шкуру. Наконец он замедлился и, повернув морду, убедился, что за ними никто не летит. Видимо, гиелы в овраге, объяснившие Гавру, что дружба между ними невозможна, не смогли взлететь. Их удерживали на месте электропуты.
Гавр успокоился. Рина смогла оторваться от его шеи и осмотрелась. Под ними лежало овальное блюдо с яркой точкой в центре и затухающими окраинами, которые подсвечивались только паучьими лапками разбегающихся фонарей. Это было Копытово.
Рина вспомнила о Гамове и, пользуясь тем, что Гавр временно решил быть послушным, направила его вниз, к яркому центру блюда.
Глава 6
Пчела
– Успешность всякого человека прямо пропорциональна воплям, которые в него вложишь.
– А по-моему, не воплям, а любви!
– А любовь, по-твоему, не вопли, что ли?
Из разговора Рины с Сашкой
Бабушка у Макара была плотная, даже полная. В движениях суетливая. Нос репкой, бровки домиком, губы как губы, глаза круглые. Работала в театре в гардеробе. А театральный гардеробщик это не музейный. Музейный трудится постепенно, размеренно, а театральный должен за двадцать минут «повесить» пятьсот человек, а потом за двадцать же минут их и «вытурить». Причем все нервничают, спешат, без очереди лезут, будто не в театре были, а вырываются из тюрьмы через пролом в стене.
Многолетняя практика выработала у бабы Вали особые руки с волшебными пальцами. В них в хитроумной последовательности помещались две дубленки, одно пальто и три мужских шапки. Или четыре плаща, одна куртка и чемоданчик. Или четыре мокрых плаща, два плачущих зонта и пакет размером со спартанский щит. Или восемь детских одежек с пристегнутыми штанами, выпадающими из рукавов варежками и спутанными шарфами. Или две женские шубки и одна женская шапка. Номерки обычно болтались на левом мизинце, и баба Валя их не путала.
После спектакля она шла домой и начинала бояться. Боялась не Третьей мировой войны, а своего внука Макара, который несколько раз уже довел ее до сердечного приступа и один раз сломал ей палец, когда, выталкивая бабушку из комнаты, резко захлопнул дверь. Правда, баба Валя сама ломилась тогда в комнату, пытаясь узнать, зачем Макарушке сразу четыре телефона и кому он по ним собирается звонить.
«Отвали! Это мои!» – «А зачем ты закопал их на кухне в гречке?» – «Чтобы ты не сперла!»
Лицо у нее было вечно напуганное, как у человека, который постоянно ожидает беды. Когда звонил телефон или – того хуже! – звонили в дверь, она все время
