Еще миг, и я бы выстрелил, но злодейка, стрелявшая в Ленина, кинула свой браунинг мне под ноги быстро повернулась и бросилась в толпу по направлению к выходу. Кругом было много народу, и я не решился стрелять ей вдогонку: можно было убить кого-нибудь из рабочих.
Я ринулся за ней и пробежал несколько шагов, в тут и голове мелькнула мысль: «А как же Владимир Ильич?.. Что с ним?» Я остановился. Несколько секунд стояла страшная мертвая тишина. Потом вдруг раздались голоса со всех сторон: «Убили! Ленина убили!» Вся толпа разом бросилась со двора догонять убийцу. Образовалась страшная давка. Я обернулся к автомобилю и замер: Владимир Ильич лежал на земле в двух шагах от машины. Я бросился к нему. За эти секунды битком набитый двор опустел, а стрелявшая скрылась в толпе.
* * *
Я опустился перед Владимиром Ильичом на колени, наклонился к нему. Какое счастье: Ленин был жив, он даже не потерял сознания.
– Поймали его или нет? – спросил он тихо, думая, очевидно, что в него стрелял мужчина.
Говорил Владимир Ильич с трудом, изменившимся голосом, с каким-то хрипом. Я сказал ему:
– Не говорите, вам тяжело…
В эту секунду поднимаю голову и вижу, что из мастерской бежит к нам какой-то мужчина в матросской фуражке. Левой рукой он неистово размахивал, а правую держал в кармане. Бежал он стремглав, прямо на Владимира Ильича.
Его фигура и весь его вид показались мне крайне подозрительными, и я закрыл собой Владимира Ильича, особенно его голову, почти лег на него.
– Стой! – закричал я изо всех сил, направив на бежавшего револьвер.
Он продолжал бежать и все приближался к нам. Тогда я еще раз крикнул:
– Стой! Стреляю!
Не добежав нескольких шагов до Владимира Ильича, он круто повернул налево и бросился бегом в ворота, не вынимая руки из кармана. В это время ко мне подбежала сзади какая-то женщина с криком:
– Что вы делаете? Не стреляйте!
Очевидно, она думала, что я хочу стрелять во Владимира Ильича.
Не успел я ей ответить, как у мастерских раздался крик:
– Это свой, свой!
Я увидел троих мужчин, бегущих ко мне с револьверами в руках. Я опять закричал:
– Стойте! Кто вы? Стрелять буду!
Они тотчас же ответили:
– Мы – заводской комитет, товарищ, свои…
Присмотревшись, я узнал одного из них: я видел его раньше, когда мы приезжали на завод. Они подошли к Владимиру Ильичу. Все это произошло очень быстро, в одну-две минуты.
Кто-то из них настаивал, чтобы я вез Владимира Ильича в ближайшую больницу. Я решительно ответил:
– Ни в какую больницу не повезу. Везу домой.
Владимир Ильич, услышав наш разговор, сказал:
– Домой, домой…
Вместе с товарищами из заводского комитета – один оказался из военного комиссариата – мы помогли Владимиру Ильичу подняться на ноги. Он сам с нашей помощью, прошел оставшиеся несколько шагов до машины. Мы помогли ему подняться на подножку автомобиля, и он сел на заднее сиденье, на обычное свое место.
Раньше чем сесть за руль, я остановился и посмотрел на Владимира Ильича. Лицо его было бледно, глаза полузакрыты. Весь он притих. Сердце сжалось у меня, как от физической боли, к горлу подступило что-то… С этой минуты он стал для меня особенно близким и дорогим, как становятся нам дороги родные люди, которых мы вдруг можем навеки потерять.
Но размышлять было некогда, надо было действовать. Жизнь Владимира Ильича должна быть спасена.
Двое товарищей сели в машину: один со мной, другой рядом с Ильичом. Я поехал в Кремль очень быстро, как только позволяла дорога.
По пути я несколько раз оглядывался на Владимира Ильича. Он с половины дороги откинулся всем туловищем на спинку сиденья, но не стонал, не издавал ни одного звука. Лицо его становилось все бледнее. Товарищ, сидевший внутри, немного поддерживал его. Въезжая в Троицкие ворота, я не остановился, а только крикнул часовым: «Ленин!» – и проехал прямо к квартире Владимира Ильича.
Чтобы не привлекать внимания людей, проходивших и стоявших неподалеку от парадных дверей дома, где жил Владимир Ильич, я остановил машину у боковых дверей, за аркой.
Здесь мы все трое помогли выйти Владимиру Ильичу из автомобиля. Он вышел при нашей поддержке, видимо страдая от боли. Я обратился к нему:
– Мы вас внесем, Владимир Ильич…
Он наотрез отказался.
Мы стали просить и убеждать его, что ему трудно и вредно двигаться, особенно подниматься по лестнице, но никакие уговоры не помогли, и он твердо сказал:
– Я пойду сам…
И, обращаясь ко мне, прибавил:
– Снимите пиджак, мне так легче будет идти.
Я осторожно снял с него пиджак, и он, опираясь на нас, пошел по крутой лестнице на третий этаж. Поднимался он совершенно молча, я не слышал даже вздоха. На лестнице нас встретила Мария Ильинична. Мы провели Владимира Ильича прямо в спальню и положили на кровать.
Мария Ильинична очень тревожилась.
– Звоните скорей! Скорей! – просила она меня.
Владимир Ильич приоткрыл глаза и спокойно сказал:
– Успокойся, ничего особенного… Немного ранен в руку.
Из другой комнаты я позвонил управляющему делами Совета Народных Комиссаров Бонч-Бруевичу и стал ему рассказывать о случившемся. Он едва дослушал меня – надо было, не теряя ни секунды, принимать меры.
В квартиру Ленина пришел Винокуров, народный комиссар социального обеспечения, приехавший на заседание Совета Народных Комиссаров. Скоро прибежал и Бонч-Бруевич.
Владимир Ильич лежал на правом боку и очень тихо стонал. Разрезанная рубашка обнажала грудь и левую руку, на верхней части которой виднелись две ранки. Винокуров смазал ранки йодом.
Владимир Ильич открыл глаза, болезненно посмотрел вокруг и сказал:
– Больно, сердцу больно…
Винокуров и Бонч-Бруевич пытались успокоить Ильича:
– Сердце ваше не затронуто. Раны видны на руке и только. Это отраженная нервная боль.
– Раны видны?.. На руке?
– Да.
Он затих, закрыв глаза. Через минуту он застонал очень тихо, сдержанно, точно боясь кого-то побеспокоить. Лицо его стало еще бледней, и на лбу появился желтоватый восковой оттенок. Присутствующих охватил ужас: неужели Владимир Ильич покидает нас навеки? Неужели смерть?..
* * *
Бонч-Бруевич позвонил в Московский Совет и попросил дежурного члена Совета и бывших там товарищей тотчас же ехать за врачами. Передал по телефону: нужны немедленно врачи – Обух, Вейсброд и еще хирург. Кому-то было поручено привезти подушки с кислородом, разыскав их в московских аптеках. В Кремле еще не была организована медицинская помощь: не было ни аптеки, ни больницы, и за всем надо было посылать в город.
Позвонил Я. М. Свердлов, которому только что сообщили о ранении Владимира Ильича. Бонч-Бруевич рассказал ему в нескольких словах о случившемся и попросил пригласить немедленно опытного хирурга. Яков Михайлович сообщил, что сейчас же пошлет за профессором Минцем, и вскоре сам пришел.
Мария Ильинична обратилась ко мне с просьбой сообщить Надежде Константиновне о несчастье как можно осторожней. Надежда Константиновна была в Народном комиссариате просвещения и ничего еще не знала. Когда я спускался во двор, меня догнал кто-то из Совета Народных Комиссаров, чтобы вместе идти предупредить Надежду Константиновну.
Мы ждали ее во дворе. Вскоре она подъехала. Когда я стал приближаться к ней, она, видимо догадавшись по моему взволнованному лицу, что случилось нечто ужасное, остановилась и сказала, смотря в упор в мои глаза:
– Ничего не говорите, только скажите – жив или убит?
– Даю честное слово, Владимир Ильич легко ранен, – ответил я.
Она постояла секунду и пошла наверх. Мы молча провожали ее до самой постели Владимира Ильича. Он лежал в беспамятстве.
Пришла Вера Михайловна Величкина – жена Бонч-Бруевича, врач. Она выслушала пульс Ильича, впрыснула ему морфий и посоветовала не трогать его до прихода хирургов, только снять обувь и, поскольку возможно, раздеть.
Случилось так, что, передавая друг другу пузырек с нашатырным спиртом, его уронили и разбили. Комната быстро наполнилась острым запахом нашатыря, Владимир Ильич вдруг очнулся и сказал:
– Вот хорошо…
Он вздохнул и опять забылся. Очевидно, нашатырь его освежил, а морфий несколько успокоил боль.
Появился профессор Минц. Не здороваясь ни с кем, не теряя ни одной секунды, он прямо подошел к Владимиру Ильичу, взглянул ему в лицо и отрывисто сказал:
– Морфий!
– Уже впрыснут, – ответила Вера Михайловна.
Профессор Минц, одетый в белый медицинский халат, измерил обоими указательными пальцами расстояние ранок на руке Владимира Ильича, на минут задумался и быстрыми гибкими пальцами стал ощупывать его руку и грудь. Лицо профессора выражало недоумение.
В комнате стояла мертвая тишина, присутствующие затаили дыхание. Все ожидали решающих слов профессора. Минц изредка тихо говорил:
– Одна в руке… Где другая? Крупные сосуды не тронуты. Другой нет. Где же другая?..
