и давал читать Бетховену.
— Это превосходная комическая опера, я прочел ее с большим удовольствием. Ее будут ставить до тех пор, пока будет существовать итальянская опера. Не пишите ничего, кроме опер-буффа.
— Маэстро, — остановил его Карпани, он записывал слова в тетрадь, которую всегда держал при себе, — наш Россини уже сочинил много опер-сериа — «Танкред», «Отелло», «Моисей». Я посылал их вам.
— Я видел их, но, поверьте мне, этот жанр не для итальянцев.
— Что вы! — воскликнул Россини. — И оракулы могут ошибаться!
Бетховен внимательно посмотрел на него и невозмутимо продолжил:
— Для того чтобы создать настоящую драму нужна серьезная музыкальная теория, а у вас итальянцев ее нет. Вы до сего дня не разработали ее у себя в Италии. Никто не может сравниться с вами в опере-буффа. Ваш мелодичный язык, живой и яркий темперамент позволяют вам утвердиться именно в этом жанре. Посмотрите на Чимарозу. Комические элементы превосходят в его операх все остальное. То же самое можно сказать о Перголези. Но есть и кое-что общее, что роднит вашу и нашу музыку — вы, как и мы много значения придаем своей церковной музыке. И в самом деле, в Stabat mater Перголези есть и волнение, и чувство, но и форма… ей не хватает разнообразия, конструкция монотонна, а вот «Служанка-госпожа» …
Бетховен не закончил предложение, он умолк и стал сжимать в ладони пальцы левой руки. Затем эту руку он положил на кровать и глухим голосом произнес:
— Ich bin zufrieden*.
Я доволен (нем.)
Тут Россини попросил Карпани передать Бетховену, как глубоко он восхищается автором «Героической симфонии». Абсолютно глухой композитор понимал, что в словах, которые он не слышал, было признание, полное восторженных и лесных для его самолюбия чувств. Карпани что-то говорил в обычной ему спокойной манере, неотрывно глядя в лицо Бетховена, но тот, слушая его, а точнее меня, который уподобился духовному лицу, никак не выразил своих чувств, он только вздохнул и сказал по-итальянски: «О, я несчастный». Потом он задал Россини несколько вопросов об итальянских театрах, о самых известных певцах, часто ли ставятся в Италии оперы Моцарта, спросил, доволен ли Россини итальянской труппой, выступающей в Каринтийском театре, в довершение всего он пожелал большого успеха итальянскому сезону. Затем встал и проводил нас к выходу. Уже на пороге он сказал Россини:
— Помните, вы должны писать много такой музыки, как «Цирюльник».
Когда мы спускались по лестнице, я видел, что Россини настолько угнетен увиденным, что был готов рвать на себе волосы. Конечно, я не мог позволить ему умереть от огорчения. Перед тем как выйти на улицу, Россини утер слезы, обернулся ко мне и сказал:
— Я подавлен тем, в какой ужасающей нищете живет этот великий человек.
Я ему объяснил:
— Поверьте, он сам хочет этого.
— Он примет мою помощь?
— Даже не пытайтесь, облегчить ему жизнь. Я не говорю, что это трудно, это невозможно! Объясню свою мысль…
— Я не могу допустить, чтобы Бетховен мучился, — прервал меня Россини. — Если бы вы знали, как мне хотелось обнять его!
— Дорогой маэстро, успокойтесь.
— Я в отчаянии: ma cosi v ail mondo *. Вы любите его?
— С полной откровенностью заявляю вам, что готов умереть за него, но не видя возможности сделать это при подходящих для этого обстоятельствах, готов и дальше служить ему с единственной целью — хоть как то облегчить его бренное существование.
*Но такова жизнь (ит.).
— Я видел его и с горечью чувствую, в каком ужасном состоянии он пребывает.
— Поверьте, утром, когда я просыпаюсь, моя первая мысль относится к нему.
— Имею честь считать себя вашим признательным другом, — сказал Россини и протянул мне руку.
— До какой степени нелепа судьба гения! — воскликнул я. — Никто не может найти выход из положения. Бедный Бетховен!
— Пусть вам будет отрадно знать, что я хочу вернуться и упасть к его ногам.
— Сегодня он чувствовал себя лучше. Но вам не нужно падать к его ногам, чтобы угодить мне. Позвольте мне разъяснить вам что к чему, дабы избавить вас от укоров совести. Бетховен нелюдим, у него нет друзей, человек со странностями. Хотите ему помочь, чтобы успокоить свои нервы? Надо чтобы вы послали кого-нибудь к Унгеру, известному колбаснику, попросите его отправить Бетховену три колбасы и копченую грудинку.
— Синьор Карпани, не подумайте, что я этого не сделаю. Но прошу вас, в следующий раз, а когда, собственно, вы соберетесь навестить Бетховена?
— Завтра после того, как получу его пенсию.
— Поклонитесь от меня ему, потом соблаговолите написать в своей тетради и дайте ему прочесть, что его великий талант я ценю, как никто другой, — сказал Россини.
Он все еще не мог успокоиться.
— Сочувствие, выказанное вами к Бетховену и сострадание, достойны вашей благородной души и чистого сердца, — сказал я, прощаясь с ним.
Ничто не могло доставить мне больше удовольствия, чем знакомство с этим великим композитором. Я поклонник его чарующих мелодий, его увертюр с большим крешендо, но душе моей ближе Бетховен. Он в совершенстве владел гармонией. Мне до сих пор приятно вспоминать нашу встречу.
В тот же день Россини присутствовал на торжественном обеде у князя Меттерниха. Там собрались самые известные представители всех слоев избранного общества. Я, само собой, его туда не сопровождал. Он так и не смог освободиться от сильного впечатления, бедность и безысходность гения мучили его чувствительную душу, он сидел потерянным среди оживленных и веселых людей, славивших его собственный гений.
Ему было стыдно, что его окружают здесь таким вниманием в то время, как о Бетховене даже не вспомнили. Он не удержался и сказал сидевшему рядом маркизу Агуадо, его «Музыкальные вечера», как и приемы имели успех в Вене, что возмущен отношением двора и венской аристократии к величайшему музыкальному гению всех времен. В ответ он услышал то же, что сказал ему я. Россини на мгновение растерялся, потом возразил, он прямо сказал тем, кто считает Бетховена мизантропом, что упреками в его адрес они оправдывают свое нежелание ему помочь. Заметив, что многие за столом слушают его, Россини предложил собрать по подписке необходимую сумму, чтобы можно было обеспечить Бетховена рентой, достаточной, чтобы избавить его от нужды. Однако его предложение ни у кого не вызвало поддержки.
— Почему Россини сам не помог Бетховену?
— Он пытался собрать необходимые средства, на которые можно было купить Бетховену хотя бы скромный домик. Кое-кто его поддержал, но кончилось это ничем. Музыкальный издатель Артарий, которому композитор предложил участие в проекте, сказал: «Вы плохо знаете маэстро. На другой же день, как только он
