Проклятую дверь заклинило. При тех метаморфозах, которые претерпела машина, сперва грохнувшись на риф, а потом съехав в море, это было неудивительно. Я толкал дверь плечом, тянул к себе, бил по ней кулаками, но она не подавалась. Кровь бухала у меня в ушах. Грудь сдавило, словно горячим обручем. Он сжимал мне ребра и легкие, видимо пытаясь выдавить из меня всю жизнь до капли. Я уперся ногами в приборную доску, схватился обеими руками за ручку двери и начал трясти ее с такой силой, на какую способен человек, знающий, что смерть близка. Наконец дверь подалась и вместе с движением переборки в мои легкие ворвался поток свежего воздуха. Это была дверь, ведущая в другой отсек, в котором образовалась воздушная пробка.
Вода уже доходила мне до шеи. Но это было сейчас все равно — я жадно вдыхал свежий воздух. Потом начал продвигаться в заднюю часть вертолета. Тут вода доставала мне до груди. Я поднял руку вверх, чтобы определить, на какое время мне хватит воздуха. Выходило, минут на пятнадцать.
Я пошел влево, глубоко вдохнул и толкнулся вперед и вниз. Приблизительно футах в восьми от сиденья пилота находилась пассажирская дверь. Может быть, удастся открыть?… Я быстро ее отыскал. Вернее, не дверь, а то, что от нее осталось, — дыру. Если при ударе о скалы правую дверь вертолета заклинило, то левая просто отвалилась. Я снова проскользнул под водой в верхнюю часть остова и несколько раз жадно вдохнул. Но на этот раз воздух не показался таким вкусным.
Убедившись, что смогу покинуть вертолет в любое время, я прекратил суетиться. Наверняка наверху меня ждут парни с автоматами. Если говорить о качестве порученной им работы, то ее можно охарактеризовать одним словом: добротная. Эти парни все доводили до конца, недоделок не оставляли. Сюда они могли прибыть только на судне, и следовательно, оно находится где-то поблизости. А за время, пока я был под водой, оно, должно быть, подошло еще ближе и встало над тем местом, где вертолет погрузился в воду. Я был убежден, что команда судна не сидит в кают-компании со стаканами виски в руках и не распространяется об успехах: в самое ближайшее время они наверняка осветят воду прожекторами, чтобы убедиться, что никто не вынырнул на поверхность.
Интересно, что я расскажу Дядюшке Артуру, если когда-нибудь вернусь на «Файркрест»? «Нантсвилл» я потерял, я был виноват в смерти Бейкера и Дельмонта. Я выдал тайну личности неизвестному врагу. И если «таможенные чиновники» не все поняли, то, в любом случае, это стало им ясно теперь. Ко всему прочему я был виновен в гибели старшего лейтенанта Уильямса и вертолета, принадлежащего морским силам. Из сорока восьми часов, данных мне Дядюшкой Артуром, осталось двенадцать, да и тех мне не видать! Все говорило о том, что если Дядюшка Артур не расправится со мной самолично, то все равно дни мои в качестве тайного агента сочтены. И это навсегда. С такими характеристиками меня не примут даже в самый захудалый отель на должность детектива. Теперь не имело смысла ломать голову над тем, что именно думал обо мне Дядюшка Артур. Да от него уже ничего и не зависело. С другой стороны, во всей стране вряд ли нашелся хотя бы один бухгалтер, который подсказал бы мне, каким образом я могу выплатить свой долг. Это было ясно, как Божий день, и только дурак стал бы оспаривать такую очевидность.
Я задал себе вопрос: сколько времени будут выжидать люди наверху? В том, что они находились у меня над головой или где-нибудь поблизости, я был уверен на сто процентов. Внезапно я почувствовал сухой, соленый привкус во рту, не имеющий ничего общего с воздухом, который становился все тяжелее и тяжелее. Как известно, человек может долго дышать полной дрянью. У меня было достаточно кислорода, чтобы продержаться еще несколько минут.
Но вопрос заключался не в том, сколько они будут выжидать, а сколько времени смогу выдержать я. Или, быть может, я и так затянул? Меня охватила паника, в горле стоял комок. Пришлось сделать усилие и судорожно вдохнуть, чтобы пропихнуть его в себя.
Я попытался вспомнить все, что знал о подводных работах. Интересно, сколько я уже нахожусь под водой? И на какой глубине? Сколько времени вертолет скользил с рифа на дно?
В таких условиях время теряет смысл. Предположим, что падение продолжалось сорок секунд. Приблизительно на полпути я сделал последний нормальный вдох, — до того как вода хлынула в вертолет и мне на голову. Затем прошла минута, может быть, даже полторы, пока я пытался открыть эту проклятую дверь; потом еще минута, пока я приходил в себя, и полминуты ушло на то, чтобы отыскать выход. А с того момента… Сколько прошло с того времени? Минут шесть? Семь? Не меньше семи. Значит, я мог считать, что пробыл под водой в общей сложности около десяти минут. В горле опять что-то встало.
А на какой глубине лежит вертолет? Это был вопрос жизни и смерти. По давлению в кабине казалось, что глубоко. Но насколько? Шестьдесят футов? Восемьдесят? Сто? Я попытался воскресить перед глазами карту Торбейского зунда. Канал в самом глубоком месте был глубиной четыреста пятьдесят футов. Это означало, что берега здесь довольно обрывистые. О Боже! Выходит, я мог находиться и на глубине ста двадцати футов? Если это действительно так, то тут ничем не поможешь. Что говорилось в предписаниях по снижению глубинного давления? Если человек подвергся давлению толщи воды в сто двадцать футов, то поднимать его на поверхность нужно медленно, около десяти минут. Если, находясь под давлением, человек вдыхает воздух, то в его тканях накапливается азот, а при подъеме он воспринимается кровью, поступает в легкие и постепенно выделяется вместе с дыханием. Если же человек будет подниматься на поверхность слишком быстро, то азот будет образовывать в крови пузырьки, что приведет к декомпрессии, и человек может стать инвалидом. Даже при глубине в сто футов мне необходимо подниматься шесть минут. С другой стороны, было совершенно ясно, что в моем положении вообще не следует беспокоиться о глубинном давлении. Значит, в лучшем случае я превращусь в инвалида. Я представил все эти прелести, и мне стало как-то безразлично, ждут меня люди с автоматами или нет. Сделав самый глубокий вдох, на какой только был способен, потом выдох и снова вдох, стараясь заполнить все клеточки легких кислородом, я нырнул под воду и выбрался из вертолета через бывшую дверь. Стараясь не слишком торопиться, я начал подъем.
Падая на морское дно, я потерял представление о времени. Теперь то же самое произошло при подъеме наверх. Я плыл спокойно, прикладывая столько сил, чтобы продвигаться не слишком быстро, но и не чересчур медленно. Каждые несколько секунд я выпускал изо рта немного воздуха, регулируя тем самым давление в легких и поглядывая наверх, но вода надо мной была черна как чернила. Должно быть, глубина была даже больше, чем я предполагал. Я не видел ни малейших признаков света. А потом, совершенно внезапно, за какое-то мгновение до того, как полностью вышел запас воздуха и я почувствовал боль в легких, моя голова наткнулась на что-то твердое. Я схватил это руками и вынырнул, глубоко вдохнув холодный, соленый и такой вкусный воздух. Правда, я со страхом ожидал начала страшных судорог, но они не появились. Значит, вертолет лежал на глубине меньшей, чем семьдесят футов.
