Читаем без скачивания Бен-Гур - Лью Уоллес

— Если ты Симонид, купец и еврей, — Бен-Гур запнулся, — то да пребудет мир Бога и праотца нашего Авраама на тебе и — твоих.

Последнее было адресовано девушке.

— Я Симонид, о ком ты говоришь, еврей по праву рождения, — ясным голосом ответил сидящий. — Я Симонид и еврей, и приветствуя тебя, прошу сказать, кто обращается ко мне.

Бен-Гур рассматривал говорящего и там, где должны были круглиться члены здорового человека, находил только бесформенную массу, утонувшую в подушках под стеганым халатом темного шелка. Над грудой бессильной плоти возвышалась царственных пропорций голова — идеальная голова государственного мужа и завоевателя — голова с широким затылком и куполом лба, какие Микеланджело избрал бы моделью для портрета Цезаря. Тонкие седые локоны падали на белые брови, под которыми темным огнем сияли глаза. Лицо было бескровное, вздутое складками, с двойным подбородком. Одним словом, это были голова и лицо человека, который скорее изменит мир, чем позволит миру изменить себя, человека, которого можно две дюжины раз обращать в массу бесформенной плоти, не исторгнув не только признания, но даже стона, человека, который скорее расстанется с жизнью, чем с поставленной целью, человека, рожденного закованным в доспехи и уязвимого только для любви. К этому человеку Бен-Гур простер руки с раскрытыми ладонями, как будто предлагая и прося мира.

— Я Иуда, сын Ифамара, последний глава дома Гуров и князь иерусалимский.

Рукав халата открывал правую ладонь купца, длинную и тонкую ладонь, обезображенную пытками. Она сжалась в кулак, и это было единственной реакцией — ни тревоги, ни. удивления не отразило лицо, и совершенно бесстрастным был ответ.

— Князья иерусалимские — дорогие гости в моем доме, я рад видеть тебя. Дай молодому человеку стул, Эсфирь.

Девушка взяла оттоманку и поставила возле Бен-Гура. Когда она подняла голову, их глаза встретились.

— Мир Господа нашего да пребудет с тобой, — сказала она. — Сядь и отдохни.

Снова заняв свое место у кресла, она еще не угадывала цели его прихода. Женская проницательность, когда дело не касается таких чувств, как жалость, милосердие, соболезнование, уступает мужской; в этом разница между женщиной и мужчиной, который многое может вынести, пока женщина не утрачивает своих способностей. Она знала только, что жизнь нанесла гостю тяжелые и еще не залеченные раны.

Бен-Гур, не садясь, почтительно произнес:

— Умоляю доброго господина Симонида не счесть мой приход вторжением. Прибыв вчера по реке, я услышал, что он знал моего отца.

— Я знал князя Гура. Мы были компаньонами в некоторых предприятиях в странах за морями и пустынями. Но садись, прошу тебя, и, Эсфирь, вина молодому человеку. Неемия говорит о сыне Гура, который некогда правил половиной Иерусалима, старый дом, очень старый, клянусь нашей верой! В дни Моисея и Иисуса Навина некоторые его сыны были отмечены Господом и делили славу с великими сими. Трудно поверить, что их потомок, придя к нам, откажется от чаши вина из винограда, созревшего на южных склонах Хеврона.

Когда речь его была закончена, Эсфирь уже стояла перед Бен-Гуром с серебряной чашей. Она протянула вино, опустив глаза. Он мягко коснулся ее руки, отводя, и глаза их снова встретились; только теперь он заметил, что девушка мала ростом — едва до плеча ему, — но очень стройна, что лицо ее миловидно, а черные глаза излучают нежность. Она добра и красива, подумал он, и похожа на Тирзу, если та жива. Бедная Тирза! Вслух он произнес:

— Нет, твой отец… если это твой отец, — он помедлил.

— Я Эсфйрь, дочь Симонида, — с достоинством ответила она.

— Эсфирь, дочь Симонида, когда твой отец услышит то, что я собираюсь сказать, он не осудит, если я не сразу приму предложенное им славное вино, и ты, надеюсь, тоже не осудишь меня. Прошу, задержись здесь ненадолго.

Теперь они оба, будто связанные обшей целью, смотрели на купца.

— Симонид! — сказал Бен-Гур твердо. — Когда умер мой отец, у него оставался верный слуга, носивший твое имя, и мне сказали, что это ты!

— Эсфирь! — сурово окликнул старик. — Здесь, а не там, если ты дочь своей матери, здесь, а не там твое место!

Девушка взглянула на отца, на гостя, затем поставила чашу на стол и послушно вернулась к креслу. На ее бесхитростном лице отразились удивление и тревога.

Симонид вложил левую руку в опустившуюся на его плечо руку дочери и сухо произнес:

— Я состарился, имея дела с людьми, состарился задолго до своего возраста. Если тот, на чьи слова ты ссылаешься, был другом, знающим мою историю, он не мог не сказать тебе, что жизнь отучила меня доверять себе подобным. Да поможет Бог Израиля тому, кто к концу своих дней узнает столько, сколько знаю я! Немного есть людей, которых я люблю, но они есть.

Одна из них та, — он поднес к губам руку, в которую была вложена его ладонь, — кто до сих пор была самоотверженно предана мне, и чьей преданностью я дорожу так, что умер бы, лишась ее.

Эсфирь склонила голову и коснулась щекой его волос.

— Вторая моя любовь это только воспоминание, о котором могу сказать, что оно вмещает целую семью, ради которой… — голос его ослабел и задрожал, — … если бы я только знал, где они.

Бен-Гур, вспыхнув, шагнул вперед и воскликнул:

— Мои мать и сестра! О них ты говоришь!

Эсфирь, как будто обращались к ней, вскинула голову, но Симонид овладел собой и ответил холодно:

— Дослушай. Поскольку я таков, каков есть, и ради тех, кого я люблю; прежде чем выяснять мои отношения к князю Гуру, представь то, что по праву должно быть первым — докажи, что ты тот, кем называешь себя. Есть ли у тебя письменное свидетельство? Или человек, который может подтвердить твои слова?

Требование было простым и справедливым. Снова залившись краской, Бен-Гур отвернулся в растерянности.

— Доказательства, доказательства, говорю я! Представь их, дай их мне!

Бен-Гуру нечего было ответить. Он не предвидел такого требования и теперь, когда оно было предъявлено, перед ним как никогда ясно встал тот факт, что три года на галерах полностью лишили его возможности доказать подлинность своего имени. Мать и сестра исчезли, и сам он исчез в памяти людской. Его знали многие, но что из того? Будь Квинт Аррий жив, что мог бы сказать он, помимо того, где нашел своего приемного сына, словам которого поверил? Но и отважный римлянин мертв. Иуда и раньше был знаком с одиночеством, но теперь оно проникло в самые глубины его существа. Он стоял со сцепленными руками и отвернутым лицом. Симонид молчал, уважая его страдание.

— Господин Симонид, — сказал он наконец. — Я могу только рассказать свою историю, но сделаю это лишь в том случае, если ты готов судить справедливо и желаешь выслушать меня.

— Говори, — произнес Симонид, который теперь был полным хозяином положения, — и я буду слушать с тем большим желанием, что не утверждал, будто ты выдаешь себя за другого.

Тогда Бен-Гур рассказал о своей жизни кратко, но с чувством, которое всегда бывает отцом красноречия. Поскольку нам эта история известна до момента прибытия в Мизен с Аррием — эгейским победителем, то отсюда мы и начнем передавать ее.

— Император любил моего благодетеля и награда была велика. К ней прибавились дары благодарных купцов Востока, Аррий стал вдвое богаче любого из римских богачей. Может ли еврей забыть свою религию? Или свою родину, если родился на Святой Земле наших отцов? Славный моряк усыновил меня по закону, и я старался быть благодарным сыном: ни один ребенок не был более почтителен к своему отцу, чем я к нему. Он хотел сделать меня ученым человеком, готов был нанять самых знаменитых учителей искусств, философии, риторики, ораторского искусства. Я отказался, ибо я еврей и не мог забыть Господа Бога, славу его пророков и города, построенного на холмах Давидом и Соломоном. Ты спросишь, почему же я принимал благодеяния римлянина? Я любил его, а кроме того надеялся с его помощью приобрести влияние, которое помогло бы узнать о судьбе матери и сестры. Была и еще одна причина, о которой я не стану говорить, упомянув только, что она побудила меня посвятить жизнь овладению оружием и всеми знаниями и искусствами, связанными с войной. Я не жалел сил ни на палестре, ни в цирке, ни в военном лагере. Во всех этих местах прославилось мое имя, но не имя моих отцов. Венцы, коих немало висит над воротами виллы в Мизене, присуждены сыну дуумвира Аррия. Только так я известен римлянам… Упорно преследуя свою тайную цель, я оставил Рим и направился в Антиох, намереваясь сопутствовать консулу Максентию в кампании против парфян. Я овладел всеми видами оружия и хочу теперь узнать более высокое искусство управления легионами на поле сражения. Консул принял меня в свою боевую семью. Но вчера, когда мой корабль входил в устье Оронта, два других судна, встретившись рядом с ним, подняли желтые флаги. Наш соотечественник с Кипра объяснил, что суда принадлежат Симониду, богатейшему купцу Антиоха, рассказал нам, кто этот купец, о его чудесных успехах в коммерции, о его флоте и караванах и, не зная, что среди слушателей есть тот, для кого это тема имеет особое значение, сообщил, что Симонид еврей и был некогда слугой князя Гура; не забыл он также о вероломной жестокости Гратуса и о его домогательствах.