Читаем без скачивания Тьма сгущается перед рассветом - Юрий Колесников

— А Франция, слыхали, экспортирует в Германию железо! — перебил Женя.

— Вот это я как раз и хотел сказать, — добавил Войнягу.

— Нет, — не унимался ня Георгицэ, — вы мне скажите, если уж так хорошо во всем разбираетесь, что это означает: «имеет завоевательные намерения в отношении Румынии»?

— Очень просто, дядюшка, — сказал Морару. — Это означает, что в один прекрасный день по улицам Бухареста зашагают немецкие штурмовики, а наши правители сообщат, что «Великая Румыния» отныне превращена в «протекторат» рейха…

Ня Георгицэ болезненно поморщился.

— И что себе думают Англия и Франция? — пробурчал он возмущенно, но тут же, словно спохватившись, добавил: — Нет! Как угодно, но я не допускаю, чтобы они предали… Это же не в их интересах! Скорее, этот слух ими пущен умышленно… Дипломатия! Да, да… Штука эта сложная. Факт!..

Войнягу с язвительной улыбкой сказал:

— Да! «Дипломатия»!.. Их дипломатия похожа на тот салат «де беф», который уже начинает ползти и повар освежает его майонезом… Эх, ты! Сам же рассказывал, как было в четырнадцатом… Кто кормил вшей в траншеях? Кто? Молчишь?..

Морару ловким щелчком отбросил окурок далеко за дверь и шагнул в коридор.

— А ты, ня Ницэ, не бери четырнадцатый. Так далеко не надо. Кто сейчас на переподготовку у нас ездит? Господа, что ли? Черта с два! Опять наш брат. Будет война, нас опять погонят… А они-то будут сидеть в штабах, интендантствах и других теплых местечках.

Сев верхом на стул и держась одной рукой за спинку, Морару продолжал:

— На венгерской границе у нас что ни день столкновения. Причина ясна: Гитлер раздувает огонь, чтобы легче нас прибрать. А мы строим укрепления на границе с Советами…

Мадам Филотти тяжело вздохнула.

— Боюсь я больше всего этой авиации, чтоб она сгорела… — произнесла она с горечью, но, спохватившись, виновато посмотрела на Илью.

Женя рассмеялся:

— Вы думаете, мадам Филотти, что артиллерия лучше?

— Ну, теперь война не будет долгой. Аэропланы, газы, танки — они решат все в несколько недель, — успокаивал ня Георгицэ.

— Упаси нас бог… — перекрестилась мадам Филотти и снова вздохнула. — Только бы нас она не коснулась…

— О! Железногвардейцы лишь этого и ждут, коанэ Леонтина, — заметил Войнягу. — Вчера вечером они горланили у Королевской площади: «Очистить столицу от венгров, болгар и бессарабцев… Жидов — в лагерь, за проволоку!» Эта шантрапа еще натворит дел…

— Их-то вроде малость поприжали. Калинеску, говорят, стал ихнего «капитана» преследовать. А тот и скрылся, но его ищут! В прессе объявлено! — торжественно сообщил ня Георгицэ.

— И что с того? — скептически заметил Женя. — Будут разыскивать целый век, как того Думитреску, что убил Дуку. Сколько времени найти не могут. Все ищут. А Дука как-никак был премьер-министр!..

— А если и поймают, так найдется новый «капитан», — спокойно сказал Морару. — Мало их, что ли? Слыхал, будто у них теперь славится какой-то Хория Сима. Этот, говорят, похлеще Кодряну.

Ня Георгицэ встрепенулся и выпятил узкую грудь.

— Нет, что ни говорите, а наш Калинеску молодец! Только посмотрите: он и премьер-министр, и министр иностранных дел, и, кажись, министр обороны. Вдобавок он же еще и председатель «Фронта Национального Возрождения»! Это вам не шутка… И я уверен, он не побоится принять меры, чтобы утихомирить железногвардейцев. А король только делает вид, будто заступается за легионеров… Да-да. Это тоже дипломатия. Факт!

Морару, с сожалением посмотрев на своего дядюшку, хотел было возразить, но в этот момент неожиданно для всех появился Лулу Митреску.

Больше года Лулу не заглядывал в пансион мадам Филотти. Иногда его видели в городе. Мадам Филотти как-то заметила его, когда он выходил из парикмахерской господина Заримбы.

Лулу поздоровался со всеми так, будто только вчера виделся.

— Какой же это ветер тебя к нам опять занес, господин Лулу? Мы уж думали, ты где-нибудь за границей путешествуешь, — насмешливо сказал Войнягу.

Пряча глаза, Лулу ответил:

— И там приходится бывать… Мадам Филотти дома? — обратился он к ня Георгицэ.

— Я здесь, господин Лулу, — ответила с порога мадам Филотти.

— Я к вам… Можно?

Войдя за мадам Филотти в большую комнату, Лулу тщательно прикрыл дверь.

— Вот экземплярчик! Опора страны!… — усмехнулся Войнягу.

Женя дернул его за рукав.

— Да черт с ним. Шантрапа! Я могу ему это сказать и в глаза.

Из-за двери послышался голос мадам Филотти: «Хватит с меня. Я вас достаточно ждала! Принесете деньги, получите не только костюм, но и остальные вещи. Они мне не нужны. Если бы не работали, другое дело. А вы, я видела, посещаете первоклассные парикмахерские на бульваре Карла. Стало быть, для этого деньги находятся. Нет. Не могу… Знаю, что он вам нужен, но не могу… Уж скоро два года, как вы мне должны… Я сама нуждаюсь…»

Голос Лулу почти не был слышен. Он шепотом горячо убеждал хозяйку. Немного спустя ня Георгицэ тоже вошел в комнату. Не желая невольно подслушивать, все вышли во двор. Через некоторое время по двору, словно ошпаренный, пробежал Лулу. Вслед за ним появился ня Георгицэ. Он шумел:

— Нет! Вы только послушайте! Угрожал, что они как придут к власти, наведут порядок… И он, дескать, нам еще покажет! А? Как это вам нравится?!

— О да, дядюшка!.. Когда они начнут наводить свой «порядок», тогда у нас вообще будет настоящая «независимость»!.. — отозвался Морару.

Старик разгорячился:

— Не знаю, как тогда будет… А теперь наше государство независимое! Вот как хочешь, а покамест нашему правительству, которое может вести такую гибкую политику и сюда и туда, — браво!.. Это факт! И где хочешь скажу — браво, брависсимо!

Морару расхохотался:

— Браво, браво!

Ня Георгицэ метнул на племянника разъяренный взгляд и, махнув рукой, вернулся в дом.

Было уже поздно. Все разошлись по своим койкам, стали укладываться спать.

Когда все уже были в постелях и ня Георгицэ стал гасить свет, Войнягу громко произнес:

— Браво, брависсимо — Румыния независима!..

II

В тот день, когда мадам Филотти сидела в парикмахерской своего бывшего хозяина на очередном сеансе «омолаживания», господину Гицэ Заримбе позвонили по телефону. Один из мастеров подмигнул другому, видя, как хозяин забегал по дамскому залу, собирая необходимый инструмент и укладывая его в кожаный саквояж. Мастера знали, куда так возбужденно собирается их патрон. А когда под окном парикмахерской остановился огромный, блестевший черным лаком «Майбах» с буквами «С. Д.» над номером, означающими, что автомобиль принадлежит дипломатическому корпусу, господин Заримба громко крикнул своей помощнице:

— Сузи! Машина господина посла подана! Поторопитесь, пожалуйста, только не забудьте электросушилку! Ту, новую, немецкую…

Всякий раз, когда из германского посольства приезжала автомашина, хозяин парикмахерской взволнованно суетился. Он даже становился перед зеркалом на цыпочки, стараясь казаться выше, и особенно злился на судьбу, горько посмеявшуюся над его внешностью. Почему он стал горбатым, Заримба сам не знал. Известно ему было только, что однажды, после отъезда цыганского табора, кочующего по Добрудже, в городе Базарджике около цирюльни Абаджиева был найден полузадохнувшийся чернявенький младенец. При нем оказался клочок бумаги, на котором было нацарапано, что «сей мальчик крещен и звать его Гицэ Заримба». Видно, бросившие цыганенка опасались, как бы он не попал к мусульманам, которых в Добрудже было немало.

К счастью для ребенка, жена цирюльника Абаджиева была не только христианкой, но и фельдшерицей, и к тому же доброй бездетной женщиной. Она взяла мальчика к себе. Когда Гицэ подрос, Абаджиевы отдали его в школу. Но уже в третьем классе Гицэ стал убегать с уроков, проявляя все больший интерес к чаевым в цирюльне. После того как он остался на третий год в четвертом классе, Абаджиевы поняли, что учить цыганенка бесполезно, и хозяин постепенно стал приучать его к своему ремеслу. По мере того как рос Гицэ, рос у него за спиной и горб… В Базарджике поговаривали: «Цыгане сами не прочь украсть хорошего ребенка, а тут подбросили! Знали, небось, что он порченый»…

Гицэ же присматривался к работе опытных мастеров, жадно смотрел на бумажники, которые, расплачиваясь, доставали клиенты, и еще более завистливо на то, как поздно вечером хозяин подсчитывал выручку. Он, словно хорек, следил из своей норы за добычей. Его взгляд почему-то смущал клиентов, и они иногда даже отворачивались, доставая деньги.

Еще с детства Гицэ мечтал разбогатеть, чтобы стоять выше людей, выше во всем, потому что природа обидела его ростом и внешностью.

Цирюльник Абаджиев не раз изобличал Гицэ в краже мелких денег. То он «забудет» вернуть сдачу, то его заставали шарившим в пальто клиентов, оставленных на вешалке. Сколько раз хозяин готов был вышвырнуть Гицэ из дома, но мягкосердечная жена останавливала его. «Он и так уж богом наказан… Вырастет — образумится…» Гицэ же, пойманный с поличным, просил прощения, каялся, но продолжал свое. Однажды терпение цирюльника лопнуло, и он выгнал его.