Читаем без скачивания Тьма сгущается перед рассветом - Юрий Колесников

Цирюльник Абаджиев не раз изобличал Гицэ в краже мелких денег. То он «забудет» вернуть сдачу, то его заставали шарившим в пальто клиентов, оставленных на вешалке. Сколько раз хозяин готов был вышвырнуть Гицэ из дома, но мягкосердечная жена останавливала его. «Он и так уж богом наказан… Вырастет — образумится…» Гицэ же, пойманный с поличным, просил прощения, каялся, но продолжал свое. Однажды терпение цирюльника лопнуло, и он выгнал его.

Несколько дней Гицэ бродил по Базарджику, но нигде не мог пристроиться. И тогда он вернулся к Абаджиеву и упал ему в ноги… Гицэ простили. И правда, он стал неузнаваем. Даже недоверчивый хозяин говорил о нем: «Зверей и то делают ручными, как же цыганенка не приучить к честности! Он у нас теперь самый что ни есть на свете янтарь!..»

В этом хозяин убедился, несколько раз подбросив Гицэ по двадцатке, а как-то даже целую сотню лей!.. Убирая в парикмахерской и находя деньги, Гицэ немедленно возвращал их хозяину. Проделки детских лет постепенно забылись. Гицэ пользовался теперь полным доверием своих хозяев. Он знал даже, где Абаджиевы хранят деньги, отложенные для уплаты налога казне.

Время шло… А когда Гицэ стал неплохим парикмахером, он в один прекрасный день наложил руку на пять тысяч лей, что были собраны, прихватил единственную золотую вещь в доме — старинный медальон жены Абаджиева, кое-какой новый инструмент из цирюльни и покинул Базарджик…

На сетования Абаджиева один из его постоянных клиентов заметил, что горбатого — могила исправит…

А Гицэ уже был далеко. Он мечтал о большом городе, крупных делах, высокопоставленных знакомых. Теперь он был на пути к ним, и, конечно, только столица была в состоянии удовлетворить его стремление к задуманной карьере… Однако в Бухаресте Заримба немало настрадался: вначале он работал цирюльником в полуразрушенной бане при бойне, потом раз в неделю заходил в тюрьму и одно время даже навещал столичный морг, где также перепадал заработок. Потом ему удалось найти постоянную работу тоже где-то на окраине города. Но не прошло и полгода, как Гицэ стал совладельцем этой небольшой парикмахерской с двумя креслами, переделанными из старых стульев. Однако как только компаньон заболел, Заримба через суд сумел его вытеснить из совладельцев. Как ему удалось опутать суд, можно было только догадываться. А вскоре знавшие его удивлялись, ка́к это горбуну удалось открыть парикмахерскую в центре столицы, на бульваре короля Карла. Роскошная мебель, зеркала, инструмент были приобретены в кредит. А потом господин Заримба сумел ловко опутать торговцев, пригрозить столярам, малярам; судился он на протяжении нескольких лет то с одним, то с другим. Когда в стране запахло фашизмом, ему стало еще лучше; если какой-нибудь болгарин или венгр требовал уплаты долгов, Гицэ Заримба кричал, что хотят «разорить чистокровного румына»! И его голосу внимали. Ведь речь шла о престиже нации! В результате Заримбе удалось никому не заплатить ни гроша.

В то же время со своими клиентами Гицэ был чрезвычайно вежлив, исполнителен, аккуратен. Уже будучи владельцем перворазрядной парикмахерской в центре Бухареста, он мог броситься навстречу входящему, открыть дверь, подать пальто, рассыпаться в благодарностях. И когда кто-нибудь шепотом говорил, что этот любезный, вечно улыбающийся горбун имеет дело с легионерами, — многие не верили.

Только в «Зеленом доме» открывалось его второе лицо. Все «не чисто румынское» было ему противно, кроме итальянского и особенно немецкого. А болгар, евреев, венгров он ненавидел лютой ненавистью. Если ему кто-либо не нравился, он называл его «врагом великого румынского государства» или даже «большевиком»… На его демагогию фашистские молодчики клевали превосходно. И он полз вверх. Тем не менее Заримба прислушивался, присматривался и, по существу, копировал лидеров различных партий. Он старался перенять их манеру поведения, тон и нередко мысли, подавая все заимствованное на свой лад. Опасаясь, что его могут назвать «цыганом», изобличить в нечестности, он любил говорить: «Цыган всегда докажет, что он настоящий румын!» С тех пор как Гицэ Заримба вступил в «Железную гвардию», он был уверен, что не стал государственным деятелем вовсе не из-за горба, как ему прежде казалось, а лишь из-за того, что «Великую Румынию» опутывают враги — жиды, болгары, венгры, готовые продать «Патрию-Муму»[40] большевикам. Это был его конек, на эту тему Гицэ постоянно выступал в «Зеленом доме». Однажды, закончив речь, призывавшую легионеров к решительным действиям против нерумын, он вскинул руку и запел: «Проснись, румын, от глубокого сна!»

О горбатом цирюльнике вскоре стало известно в «Тайном совете легионеров», а затем и в германском посольстве, куда Гицэ стали приглашать завивать жену чрезвычайного и полномочного посла. С первого же посещения здания, осененного флагом со свастикой, Заримба стал особенно горячим сторонником нацизма.

В тот день, когда он красил волосы своей бывшей маникюрше и к парикмахерской подкатил знакомый мастерам черный «Майбах» из посольства, Заримба шепнул мадам Филотти:

— Видите, коанэ Леонтина, какой автомобиль присылают теперь за вашим бывшим патроном? Лучшая машина в мире! Посла Германии! А знаете, краску я положил вам сегодня тоже немецкую… Известнейшей фирмы «Фарбениндустри»! Даже Америка покупает у них эту краску. У нас ее ни за какие деньги не найти… Германия! Цивилизация! Однако эту краску передерживать нельзя, ее даже перекись не берет. Но вам не страшно… Краска черная. А у настоящих румын волосы должны быть чернее черного. Все!.. Хватит! Можно смывать…

Заримба велел мастерице мыть мадам Филотти волосы и, схватив свой саквояжик, выбежал из парикмахерской. Рыжий шофер, вытянувшись, словно проглотил аршин, открыл дверцу «Майбаха», и господин Заримба важно уселся на заднем сидении автомобиля. Он хорошо знал, что сейчас мастера, соседи, клиенты с любопытством наблюдают за ним. Заримба чуть не лопался от гордости, но всегда жалел, что церемония эта происходит перед дверьми его заведения, а не у «Зеленого дома», чтобы и те молокососы-студенты, которые обычно кичатся своими «великими знаниями», могли воочию убедиться, кто присылает за ним свою автомашину!.. Всю дорогу Гицэ гнусавил себе под нос «Дойчланд, дойчланд юбер аллес!» А подъезжая к посольству, он зафальшивил во весь голос. Страшно ему хотелось, чтобы шофер передал своему хозяину, что румынский парикмахер всей душой предан Германии…

Но вот после того случая, когда мадам Филотти была свидетельницей приезда машины за ее бывшим патроном, черный «Майбах» из германского посольства больше не подкатывал к парикмахерской на бульваре Карла. Вскоре под предлогом, что за последнее время в парикмахерской стало меньше посетителей, Заримба отказался от второго зала, который он открыл всего год назад. Теперь там был специализированный магазин по продаже радиоприемников немецкой фирмы «Телефункен».

Некоторые мастера да и отдельные клиенты поговаривали, что хоть Гицэ и остыл последнее время к легионерам, тем не менее он себя скомпрометировал, и дела его, как видно, пошатнулись…

Так все должно было выглядеть. В действительности же «дела» господина Заримбы, как никогда прежде, упрочились. Но сейчас, когда Германия перешла к открытым действиям, для успеха дела румынских легионеров следовало быть как можно более незаметным. Оттого-то Гицэ перестал посещать «Зеленый дом». Теперь он из кожи лез, чтобы казаться «нейтральным», мог пожертвовать тысячу лей благотворительному обществу, помочь какому-нибудь инвалиду войны, а иногда уделить внимание тому или иному «пострадавшему от жидов или других национальных меньшинств». И он возил «жертву» к адвокатам, спорил, добивался, тратился, поэтому многие считали его добрым ангелом. Гицэ постоянно улыбался, но когда начинал нервничать, высовывал кончик удивительно узкого языка и облизывал губы. В эти минуты он походил на змею, высунувшую ядовитое жало.

Людей Заримба ненавидел, потому что они были не такие, как он. Уродство сделало его злобным и безжалостным, невероятно мстительным и злопамятным. Однако Гицэ всегда носил маску самой галантной любезности.

Семьи у него не было. Хозяйство вела горничная — полуглухая, хромая старуха, фанатично религиозная. Может быть потому, что она тоже была уродлива, Гицэ относился к ней терпимо. Сам он в бога не верил — бог его обидел, — но внешне он был почтителен со священнослужителями и регулярно посещал кафедральный собор. И это тоже было не случайно. Истинным богом Заримбы были деньги, к которым, он стремился лишь ради того, чтобы добиться власти… Но и власть была нужна Гицэ во имя единственной цели: стать выше всех остальных, обычных людей… Гицэ дружил с военными, заискивал перед высокопоставленными лицами, старался всем им угождать, добивался, чтобы они чувствовали себя обязанными ему. Он даже давал им взаймы, но, конечно, под солидную гарантию…