Однако армии Йорка удалось проделать весьма ловкий трюк; этот трюк получился у графа Солсбери только потому, что его люди ради него были готовы на все: отступить, удерживать позиции, пойти в атаку. Вот он и приказал им прекратить сражение и сделать вид, будто они отступают. Наша кавалерия, решив, что враг сдается, бросилась вперед, преследуя войско противника, но как раз в тот момент, когда она вброд переправлялась через реку, выяснилось, что она попросту угодила в ловушку. Люди графа Солсбери резко повернули назад, точно змея, готовая нанести удар, и, окружив нашу кавалерию, застыли на месте. Нашим воинам, чтобы подняться на высокий берег реки, пришлось буквально прорубаться сквозь вражеские ряды; земля была вся истоптана и изрыта конскими копытами, когда наши артиллеристы, тщетно погоняя измученных животных, пытались заставить их двигаться вперед да еще и тащить наверх тяжеленные пушки под градом стрел, которыми беспрепятственно осыпали их сверху лучники йоркистов, целясь прежде всего в лошадей; люди падали на землю, и конские копыта втаптывали их в грязь под неумолчный свист стрел и грохот пушечных залпов. Джон вспоминал, что вода в реке стала красной от крови раненых и умирающих; воины, пытавшиеся перейти реку вброд и спастись, казались вымазанными красной краской.
Когда на землю спустилась ночь, стало ясно, что мы, ланкастерцы, окончательно проиграли битву; многие наши раненые так и остались погибать на поле брани. Командовавший войском Йорка граф Солсбери успел ускользнуть, прежде чем к месту сражения подошли основные части нашей армии, однако и тут он не обошелся без хитростей: оставил свою пушку и заплатил какому-то монаху-предателю, чтобы тот всю ночь не переставая палил по нашему войску. Когда на рассвете у реки появилась наконец королевская армия, готовая к бою и рассчитывавшая, что отряд йоркистов, стрелявших из этой пушки, будет не так уж трудно уничтожить, к своему удивлению она обнаружила лишь одного-единственного пьяного монаха, который и суетился возле пушки, то заряжая ее, то поджигая запал; именно он и стрелял из нее всю ночь. Весело смеясь, монах сообщил королевским офицерам, что Солсбери, одержав победу над двумя ланкастерскими лордами, давно уже скачет по направлению к Ладлоу.
— Значит, бой все-таки состоялся и был проигран, — мрачно изрек мой супруг.
— Но король в нем даже не участвовал, — возразила я. — Если бы он сам возглавил армию, то, конечно же, одержал бы победу! Йоркисты просто сразились с войском двух ланкастерских лордов, а не с королевской армией.
— Ну да, на самом-то деле они сразились с одним-единственным монахом в потрепанной рясе, — ехидно заметил мой муж.
— Не сомневаюсь, наши лорды одолели бы йоркистов, если бы те боролись честно, — упрямилась я.
— Возможно, только теперь один из наших лордов мертв, а второй попал в плен. Нет, безусловно, в первом сражении победа осталась за нашим противником.
— Но ведь будут и еще битвы. И потом, наша армия может перегруппироваться! Вот когда Жанне д'Арк не удалось взять Париж, она не сдалась и…
— Ах да, я и забыл про Жанну, — устало вздохнул мой муж. — Но если уж пользоваться ее примером, то надо идти до конца. Впрочем, успешное мученичество манит, не так ли? Тут ты права. И у нас, конечно, еще будут битвы с Йорком. Уж в этом-то можно не сомневаться. В стране сейчас две почти равные силы и две армии, которые кружат, точно бойцовые петухи в яме, готовясь поразить противника и высматривая наиболее удобный момент для нападения. Можешь быть уверена: новая схватка не за горами; а там и еще одна, и еще, пока у кого-то из соперников не иссякнут силы и его армия не будет полностью обескровлена или же он не потерпит несколько сокрушительных поражений подряд.
Но я будто не слышала в его голосе ядовитого сарказма.
— Муж мой, а не пора ли и тебе отправиться на войну? Не пора ли послужить своему отечеству? Теперь это особенно важно, ведь мы уже проиграли первое сражение. Ты, наверное, и сам понимаешь, что нужен королю. По-моему, в такой час каждый честный и благородный человек должен…
Мрачно на меня взглянув, сэр Генри прервал мою пылкую речь:
— Когда мне придется идти воевать, я пойду. Но никак не раньше.
— Каждый настоящий англичанин пойдет воевать, только ты один останешься дома! — возмущенно бросила я.
— В таком случае там будет очень много настоящих англичан, и слабодушный трус вроде меня им вовсе не понадобится.
И, не прибавив больше ни слова, сэр Генри встал и покинул комнату. Я так и не успела ничего ответить.
После этого наши с сэром Генри отношения стали значительно холоднее; я даже не сообщила ему о том, что получила весточку от Джаспера — мятый листок бумаги, на котором знакомыми остроконечными каракулями была нацарапана всего пара строк:
Не бойся. Король принимает на себя командование армией. Вскоре мы выступаем.
Дж.
Дождавшись, когда после обеда мы с мужем остались наедине — он задумчиво перебирал струны лютни, даже не пытаясь, впрочем, исполнить какую-либо мелодию, — я спросила:
— Нет ли новостей от твоего отца? Он, наверное, сейчас в армии?
— Да, — подтвердил мой муж, по-прежнему не выпуская лютни из рук, — они пытаются отогнать йоркистов назад, к замку Ладлоу. Отец писал, что королю удалось собрать двадцатитысячную армию. Судя по всему, большинство англичан уверены, что победа будет за нами, а Йорка либо возьмут в плен, либо убьют, хотя наш мягкосердечный король уже заявил, что простит всех, если они сдадутся добровольно.
— Как ты думаешь, будет еще битва?
— Да, конечно. Если только Йорк не решит вдруг, что никак не может сразиться в открытом бою с самим королем. Великий грех — убивать своих друзей и родственников, но куда больший — приказать своим лучникам стрелять, целясь в королевское знамя и в самого короля, над головой которого это знамя развевается. Что, если его величество будет убит на поле брани? Что, если сам Йорк обрушит меч на его священную голову?
В ужасе я закрыла глаза: неужели наш король, этот почти святой человек, погибнет мученической смертью от руки своего подданного, который когда-то присягал ему на верность?
— Нет, конечно же нет! — воскликнула я. — Не может герцог Йоркский поднять руку на своего короля! Да ему даже мысль такая в голову не придет.
ОКТЯБРЬ 1459 ГОДА
Как выяснилось позже, я была права: Йорк действительно не смог поднять руку на короля.
Столкнувшись лицом к лицу с армией под предводительством самого Генриха, он понял, что ни он сам, ни его вассалы не могут заставить себя пойти в атаку. Весь день я провела на коленях, моля Бога, чтобы воины Йорка отошли под прикрытие орудий и повозок и смотрели на королевские штандарты с холма близ Ладфордского моста. Весь день продолжались переговоры, и все это время я своими молитвами пыталась помочь обеим сторонам избежать кровопролития. Ночью же греховная смелость и спесь Йорков дали трещину, а потом и вовсе их оставили, и они бежали с поля боя, бежали как настоящие трусы. Утром наш король — святой, но, слава богу, не мученик! — лично въехал в расположение войск своего противника, увидел простых солдат, которых бросили командиры, и, проявив наивысшую милость, простил их всех и отослал по домам. Жена Ричарда Йорка, герцогиня Сесилия,[15] вынуждена была ждать на перекрестке у ворот города Ладлоу и наблюдать, как туда рекой вливается королевская армия, жаждущая добычи; в руке герцогиня сжимала ключи от замка; рядом с ней стояли двое малолетних сыновей Георг и Ричард, они дрожали и жались к матери. Ей пришлось сдаться королю и отправиться вместе с сыновьями в тюрьму, так и не узнав, где ее муж и двое старших сыновей.[16] Должно быть, она чувствовала себя опозоренной до предела. Итак, великое восстание Йорка и Уорика против своего короля, освященного церковью монарха, закончилось тем, что замок Ладлоу был разграблен, а сама герцогиня угодила в темницу вместе со своими юными сыновьями-предателями, которые, припав к ее груди, горько оплакивали поражение своего отца.
