кто-то пообедает рядом, за столиком кухонного гарнитура, никто не будет мучиться. Пусть этим героем, который пожертвует собой, стану я.
Сам же я шагнул в детскую, показал деду жестом, задержись, мол. Он кивнул, остановился. Подождав, пока брат с сестрой уйдут, я прошептал:
— Я понимаю, ты устал с дороги. Когда отдохнешь, часа в три дня, составишь мне компанию на рынке?
— Зачем тебе туда? — удивился он.
— Повезу мелочь продавать втридорога.
— Так а зачем, когда меняют-то мало денег?
— Потом разрешат менять больше, — уверил я, — а сроки продлят.
Дед покачал головой.
— И в кого ты такой пронырливый?
— Так что? — спросил я деда и покосился на маму, выглянувшую в дверной проем.
— Мы их ждем, — улыбнулась она, — а они тут заговоры плетут! Дети слюной весь пол закапали.
— Можешь на меня рассчитывать. — Дед положил мне руку на плечо и сказал маме: — Уже идем.
Я пожертвовал собой и уселся отдельно, чтобы никто не теснился.
О, мое тело испытывало гастрономический оргазм, потому что такой вкусной еды у нас отродясь не бывало, а мой разум и не такое видывал на шведских столах отелей премиум-класса. Брат и сестра уминали за обе щеки и молчали, а дед все нахваливал мамин кулинарный талант и говорил, что наггетсы лучше, чем в Макдональдсе. Они первыми и улетели.
Дед же налегал на ставриду, говорил:
— Это вкус моей молодости! Сколько мы ее перетаскали!
— Дед, — потянул его за рукав Борис, — а мы — ведрами! Реально! И продавали!
— Молодцы какие, — улыбнулся он.
— Это Павел придумал, — сказала Наташка. — Он сам снасти плетет, прикинь?
— Кто бы сомневался! — Дед взял салат со стола, похлопал меня по спине. — Паш, мне кажется, тебе хочется отведать национальное блюдо, еврейскую закуску.
Я рассмеялся, следом — мама и Наташа, Борис не понял, но уточнять не стал.
— Спасибо, но таки мне больше нгавится фагшмак, — отшутился я с одесским акцентом, а сам подумал, что мамина бабушка, Эльза Марковна, таки да.
По вере она вроде православная — у нее иконы в доме, девичья фамилия… Епифанова — это ж фамилия мужа. Да какая разница, главное, что человек хороший.
Русские, евреи, татары — кто я? Интересно, мать отца кем была по национальности? Деда спрашивать я не стал, вдруг эта тема ему неприятна, и он винит себя в ее смерти.
Из-за стола все не встали — выкатились. Деду застелили Наташкину кровать в изолированной комнате, чтобы ему никто не мешал. Сестра зазвенела посудой в кухне, а я потащил пакеты с мылом и трусами проводить инвентаризацию. Мыло было двух видов: детское и хозяйственное, а трусы — семейки в клеточку и белые на толстых теток. Закралась мысль, что, если меня с таким товаром увидят одноклассники, позора потом не оберешься. Я попытался ее отогнать, но оно прочно обосновалась, как та ворона, сидела на дереве и каркала: «Позор! Позор!»
Вот нафига я те трусы нагреб? Лучше бы носков взял. Потому что последние были, и отдавали их за три копейки, то есть двести пятьдесят рублей. Я огляделся. Хотелось их просто заныкать, типа не нашел пакет с ними. Уже встал и поволок к шкафу, как вдруг остановился и понял, что трусы заставили меня трусить. Просто по-детски дрожать, как перед ночной бабайкой. А это — испытание. Тест на взрослость. Смогу — не смогу?
Я вернулся на место, решив пройти путь до конца.
Мыло мы покупали по сто рублей, пакован — двадцать четыре штуки. Еще где-то капроновые колготки, двадцать четыре штуки в квадратных коробочках без опознавательных знаков.
Пакет с колготками я нашел в шкафу изрядно похудевшим — мама и Наташка взяли себе восемь штук. Итого всего шестнадцать коробочек. Еще носки мужские черные, двадцать четыре штуки по сто двести рублей.
Я вырвал лист из тетради, в которой писал про будущее, начертил таблицу, внес количество товара, закупочную цену. Умножаем на пять, получается сто двадцать одна тысяча, минус вложенное — без малого сто долларов. Простому человеку два месяца работать, маме — три. Стоит оно нескольких часов позора?
К тому же товар не бестолковый, это не бус набрать или ткани завалящей. Колготки и носки у нас на рынке примерно столько же стоят, сколько я за них попрошу, ну, может.
В комнату вошла мама, увидела, что я над златом чахну, и прошептала:
— Все-таки решил ехать?
— Да. Вот это все — сто баксов чистыми. Принесу рублями, а там хочешь — меняй, не хочешь — на растопку пусти.
— Ты в своем уме? Какая растопка! Конечно поменяю!
Как быстро она мнение поменяла, замотивированная материально.
— С тобой поехать, подстраховать? Увидят, что мальчик один — и отнимут товар. Они ж как безумные носиться будут!
— Будут, — кивнул я. — Поэтому со мной поедет дедушка, когда выспится.
Вне зависимости от реальности и масштаба угрозы, паникеры будут носиться и опустошать прилавки, а кто-то — на них зарабатывать. Но, чтобы не быть совсем уж сволочью, я попросил у Бориса трафарет и написал на картонке:
«Чтобы избежать необоснованных трат, рекомендуем сегодня воздержаться от покупок».
— А это зачем? — мама кивнула на трафарет.
— Для очистки совести, — ответил я и принялся раскладывать товар по пакетам, все более и более наполняясь нежеланием торговать трусами.
Позор-то какой. Посмешище просто! Воображение нарисовало, как стою я, а мимо проходит язва Баранова и, естественно, все видит, поднимает меня на смех. Или не Баранова, а Райко с Кабановым, наши мажоры. Или тот же Андрей, получивший от меня люлей.
Взрослые мысли разлетелись и не стремились показываться.
В самом деле, у нас и так есть пятьсот баксов, еще столько же в кофе — зачем позориться? Да и на паникерах наживаться нехорошо. Но другая часть меня уверяла, что паникеры все равно спустят деньги, причем на что-то более бесполезное, потому что в магазинах пусто, а все челноки прекратят торговлю, они ведь не дураки. А так за день — мопед! Еще и пачку кофе можно прихватить, толкнуть за двадцать пять тысяч, утроить заработок.
Мама с минуту простояла, молча за мной наблюдая, и ушла на кухню. Как же хотелось сунуть голову в песок! Вот есть взрослые, пусть они и занимаются взрослыми делами, а мы пойдем выгуливать деда и есть мороженое!
Но морковкой
