— Когда решите, дайте знать. Я приду.
Он повернулся, отошел на три шага, как из-за двери тот же голос закричал:
— Эй, постой! Мы слыхали, что ты всегда слово держишь. Мы выходим.
Громыхало толкнул Вехульда в бок:
— Вот что значит репутация!
— Да, — согласился Вехульд. — ради ее поддержания можно иногда и на неудобства...
Первым вышел коренастый человек в кожаных латах с множеством металлических нашивок, в шлеме, с коротким мечом в руке. Меч он сразу отшвырнул, сделал два шага вперед и остановился. Глаза его с ожиданием уставились на Фарамунда. За ним начали выходить его люди, мечи швыряли в общую кучу.
— Мы честно выполняли долг, — сказал вожак наемников, словно оправдываясь. — Но как он ухитрился погибнуть раньше нас?.. Я считаю, что мы не запятнаем свою честь, сложив оружие, ибо служить больше некому.
— Некому, — подтвердил Фарамунд. — Погибли даже его дети!.. Запомни, где твой меч. Как только принесешь клятву верности, сразу же возьми. Мужчина без меча на поясе, что голый.
Громыхало и Вехульд засмеялись, даже на лицах сдавшихся появились неуверенные улыбки. Вожак наемников сказал четко:
— Тогда я готов принести ее прямо сейчас. Я тоже не люблю быть голым.
Из главного здания трупы вынесли в первую очередь, опасаясь гнева нового хозяина. Когда Фарамунд поднялся в личные покои Лаурса, там торопливо смывали со стен и пола кровавые пятна, но меч он держал наготове.
Вехульд двигался следом, хищный и настороженный. На лице молодого воина читалась готовность броситься под нож, закрыть вождя грудью от выпущенной стрелы
Комната, где спал Лаурс, была широкая, как скотный двор. Кроме необъятного ложа, вдоль стены выстроились сундуки. Под лучом света из окошка широкий стол, три стула, две широкие лавки, бочка с водой, три пары сапог...
Фарамунд кивнул Вехульду на сундуки, сам через узкую прорезь окна осмотрел двор. Расположено удачно, хотя он отнес бы ворота подальше, а конюшню и сараи соединил бы одной общей крышей. Удобнее перебегать незамеченными, лучше держать оборону...
За спиной послышался изумленный вскрик. Вехульд сбивал замки, поднимал крышки и шел дальше, но у четвертого сундука замер. Фарамунд приблизился, ожидая увидеть драгоценности, но в сундуке сиял как солнце великолепный шлем.
Он ухватил обеими руками эту чудесную вещь, вертел перед глазами, не мог насытиться, а в груди тревожно и сладко ныло. Этот шлем можно прямо на голову, не поддевая тряпочную шапку: вся внутренняя сторона умело покрыта толстым слоем удивительно мягкой кожи, края красиво и ровно загнуты, а головки медных гвоздиков расплющены так, что кажутся золотыми звездочками. Спереди шлем опускается до надбровных дуг, по бокам ниже ушей, а оттуда красивыми мужественными уступами выдается вперед, защищая щеки.
Более того, со лба опускается широкая пластина из закаленной стали, защищая нос. Открыты только глаза и подбородок, но вот этот широкий ремень, что свисает со шлема, судя по всему, охватывает как раз подбородок, так что шлем не сбить с головы умелым ударом. А сам ремень широк и покрыт металлическими пластинками, что наползают одна на другую как чешуйки крупной рыбы...
— Это еще не все, — сказал благоговейно Вехульд. Он вытащил из сундука и подал Фарамунду блистающий панцирь.
Сердце Фарамунда часто-часто стучало. Он не верил, что такое чудо могут выковать руки человека. Панцирь из двух половин, но застежки настолько малы, что в зазор не просунуть и лезвие ножа. И хотя обе половинки панциря покрыты золотом, что сейчас под солнечным лучом засверкало просто нестерпимо, Фарамунд чувствовал под позолотой несокрушимую прочность закаленного железа.
Хозяин крепости был могучим воином, панцирь по его фигуре мощно вздут на груди, верхняя часть широка, укрывая плечи, на груди и даже на плечах умело выдавлены фигуры невиданных зверей. Правда, зверей, невиданных здесь, а в других землях, наверное, есть эти крылатые кони, девы с рыбьими хвостами и птицы с девичьими ликами...
Сердце его застучало, заныло в тоске. Он здесь, а чудеса где-то вдали, без него. Где-то принцессы смотрят из высоких каменных башен, отважные воины сражают огромных чудовищ, поражают толпы врагов сверкающими мечами... И только одно дивное чудо из тех сказочных стран, принцесса Лютеция, каким-то образом здесь, на земле... А он, Фарамунд, явился в мир, чтобы служить ей, чистой и единственной!
Остальные сундуки заполнены цветными тряпками, дорогими одеждами. На некоторых он усмотрел замытые пятна крови. Только в последнем ларе обнаружились еще железные пластины, что крепятся на руки, и такие же — только побольше, закрывающие голени ног. Ремни уже потерлись, явно служили не один год... а то и не один десяток лет, но кузнецы Лаурса заменят, уже имели дело с вещами великой империи...
Во дворе Громыхало гулким голосом раздавал распоряжения челяди. Здоровяк явно наслаждался властью над теми, кто совсем недавно посматривал на него, вчерашнего палача, свысока.
— А, Фарамунд, — поприветствовал он. — Что будем делать с бургом?
— Бургом? — переспросил Фарамунд.
Громыхало с небрежностью отмахнулся.
— Бург, сите, гард, град — какая разница? Все зовут по-разному. Это просто укрепление, где можно держать оборону. Крепость. Лучше всего ставить на руинах римского городка — там много камней и каменных глыб. Странно, вроде бы каменоломен близко нет... Но римляне — это такие жуки, с другого конца света приволокут!
Фарамунд указал на самый высокий дом:
— Я расположусь в покоях Лаурса. Пришли ко мне кого-нибудь, кто знает римлян. Хочу больше узнать о них. И вообще...
— Что «вообще»?
— Вообще о нас. О мире.
Ему принесли таз с горячей водой, он плескался, смывал пот и слюни, отдирал струпья засохшей крови. Испуганные челядины стояли у дверей.
На лавке сидел, тряся седой головой, восьмидесятилетний Арнелиус, самый старый обитатель бурга. В юности он начинал мастером по золотым украшениям, но такой работы у бедных франков не водилось, потому в бурге у Лаурса склепывал более нужное: кольчуги, металлические рубашки.
Сейчас он то и дело заводил речь о временах своей молодости, когда все важные вопросы решались только на общем тинге. Все свободнорожденные приходили, и никто не смел перебить даже самого ничтожного, если он не проявил себя раньше трусом и не был с позором изгнан. И никогда конунг не смел сказать слова против общего мнения племени...
Фарамунд слушал жадно, но вскоре злость стала подниматься и захлестывать голову, как волны прибоя захлестывают берег.
Затаенный страх, с которым он очнулся в лесу, не исчез со временем, а разросся. Не зная даже своего имени, выясняя на ощупь, что он умеет, довыяснялся, что теперь у него сотня головорезов и этот хорошо укрепленный бург... Но что с ними делать?
