приготовился вкушать радости воскресного дня — заслуженного отдыха после трудовой недели, проведенной в архиве пединститута, где он честно трудился год уж не один и не другой, после работы шел домой.
Лежал же он на замечательной тахте, мягкой и квадратного облика, купленной по случаю у актера местного Театра музыкальной комедии, гонимого (по его мнению), изгнанного интригами и переехавшего из города К., стоящего на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, еще дальше, на Дальний Восток.
Любил он жизнь, особенно вечернюю, ночную, и воскресенья.
А так как хотел, чтоб жизнь эта протекала в возможно наиболее мягких и удобных условиях, то за деньгами не постоял и выплатил актеру, который сразу понял родство их душ, всю требуемую им бешеную сумму, взяв большую часть ее в долг в кассе взаимопомощи своего производства.
Еще комната его украшена была неплохим ковриком на полу, по стенам — продукцией различных молодежных современных творцов, имелись — письменный стол, стул, кресло, часы, полки-стеллажи, платяной шкаф, радиоприемник с проигрывателем и красочный альбом видовых фотографий «Paris» для развлечения гостей.
По всему сказанному можно понять, что человек он — солидный, веселый, уважаемый, но, по всей видимости, неженатый.
Что ж, так оно и есть. Человек он, несомненно, солидный и деловой, потому что уже давно окончил Московский государственный библиотечный институт — МГБИ и, приехав в город К., некоторое время руководил Домом народного творчества. А когда Дом народного творчества сгорел не по его вине, а оттого, что был деревянным, и от неосторожного обращения с открытым огнем спичек, он был временно переведен в заведующие архивом пединститута, где прижился и задышал на новой работе полной грудью, невзирая на ее кажущуюся антиромантичность и архивную пыль.
Он полюбил свою новую работу трудной любовью, был отмечен, старался, за что и получил однокомнатную квартиру, а управление Домом народного творчества взял в свои руки его бывший заместитель, некто другой, который любил в послерабочие часы стрелять там же, это в Доме-то народного творчества, из воздушной винтовки в чучело белой совы — подарок одного из представителей творческой интеллигенции малых народов Севера.
Ну ладно. Понял он, что окончательно проснулся, перераз-другой — перевернулся, потянулся и пружинами заиграл, а на кухне вдруг слышит шум-стукоток: сковородочки, тарелочки — трах-стук-бах-тарара-трах-тарарах.
И немедленно дверь из кухни в комнату отворяется, появляется его красавица и говорит такие слова:
— А кто это из лежебок у нас окончательно проснулся?
А он не был готов к ее появлению и вопросу, отчего его неизвестно почему сковала злоба, и он замер, закрыв глаза и дыша подобно еще спящему.
— Спит, спит, он спит, разметался, ишь, — забормотала красавица и, тихонько притворив дверь, вернулась на кухню для продолжения своих хозяйственных занятий.
А была она пока ему в действительности вовсе еще не жена, хотя они уже некоторый отрезок времени вели совместное хозяйство и собирались идти подавать заявление в отдел записи актов гражданского состояния — загс, с тем, чтобы их связь окрепла и жила годами.
Они знакомы были давно, а подружились только лишь на недавней вечеринке в честь Дня учителя, где было съедено много вкусных вещей и спето песен, и они танцевали, разговаривали, а оттого, что тела их в танце находились в непосредственной близости друг от друга, а речи их, обращенные друг к другу, были нежны, в их сердцах зажглась любовь, и они в тот же вечер, ночь пошли к нему в однокомнатную квартиру, имея целью вести совместное хозяйство, жить долго и умереть непременно в один день.
А он все же проснулся окончательно, лежал и не знал: отчего этот вопрос про лежебок так разозлил его?
По размышлении ему стало очень стыдно и совестно за зло, и, будучи благородным человеком, он застеснялся встречи с будущей женой, а так как все-таки вовсю уже существовало утро, то он осторожно, босиком, крадучись, пробрался в туалет.
И тут следует обратить внимание читателя на одну техническую подробность, которая, несмотря на свою крайнюю незначительность, существенно повлияла на дальнейшее развитие событий в это радостное, веселое солнечное утро. Подробность эта касается двери туалета, который был строителями совмещен с ванной по недавней моде времени и относится даже не ко всей туалетной двери, а скорее к замыкающему устройству ее.
Дело в том, что дверь туалета запиралась не изнутри, как это требуется, исходя из житейского опыта и правил приличия, а снаружи, что привело к потере смысла предмета и вызвало казус, описываемый ниже.
Он был там недолго, но не успел еще и воду спустить, как будущая жена запела на кухне песню собственной импровизации:
Мой медвежонок спит, а я пока не сплю, ля-ля-ля-ля. И спать не бу-у-ду! А я схожу ту-ру-ру-ру-ру-ру, пока схожу на рынок или в магазин, куплю чего-нибудь поку-у-шать.
Веселого нрава женщина, и хлопотунья в домашних делах, и аккуратная, и, ой, как бы это-то ее и не погубило.
Задвигала, застукала, зашуршала — хлоп, щелк, стук, свет в прихожей ля-ля-ля, ва-ва, щелк, стук — дверь наружная — хлоп.
Тихо.
Тихо, и тогда он, не крадучись уже, энергично дернул ручку унитаза, услышал шум бешеного и внезапного потока воды, вымыл руки и обратил внимание, что из зеркала смотрит на него лицо честного, открытого, благообразного человека, лицо с волевым подбородком и серыми внимательными глазами. Только вот волос поредел, постарел — на висках седина, на лбу залысины.
— Устаю, замета времени, — понимал он. По щеке ладонью провел.
— Побреюсь, — решил он, — умоюсь, нет, лучше не умоюсь, а искупаюсь, потом побреюсь, я сейчас, я мигом.
Торк к двери.
А она, видите ли, закрыта.
И сами понимаете, снаружи.
Кем?
Ясно, что будущей женой, хозяюшкой, хохотуньей, плясуньей, певуньей, прекрасной производственницей и хорошей женщиной.
— Ну, ай-ай-яй, — огорчился он, — вот как нехорошо-то…
Загрустил. Но весело еще загрустил.
А зря.
Он подрасчитал сразу так: закрытый, он вымоется пока в ванне и потом побреется, а тут, гляди, и подруга его явится.
Открывает он замечательные ванные краны и ждет милого журчания, плеска, а вода-то — пл-пш-кол-кл-кл — зашипела, заклокотала и в ванну не идет.
Ах ты беда!
Но и это еще не все. Свет, электрический свет, друг и помощник человека в его начинаниях, замигал вдруг, зажелтел, лампочка пожелтела и все желтей, желтей, желтей, и вот уж один волосок красный, раскаленный, обликом — буква «дабл-ю», «дубль-вэ», от лампочки, от света электрического остался.
Тьма, с полу и из углов поднимаясь, заполнила ванный санузел, и вот уж исчез во тьме красный волосок, и
