Сунул Пепка свой шнобель в бывший амбар — будущую факторию и интересуется, это что, мол, есть за помещение? Ему отвечают, цех это по производству сукна. Немец за голову схватился:
— Ох, майн готт! Невожможно! Никак нельзя!
Побежал к хозяйке, словами сыплет немецкими, руками длиннющими размахивает для убедительности. Сукно, говорит, не лапти, на коленках не сплетешь! Тут технология требуется, машинерия, приспособления разные, и бумажным списком Евдокии тычет.
— Добро, — отвечает та. — Вот ты мне, херр Пепка, мастер заморский, таковое оборудование и поставь! Немец рожу скрючил, вроде как мозговые размышления изобразил, и ответствует,
дескать, что он за ради хозяйки на такое бремя непосильное подписаться гораздый,
и в трудах тяжких жилы надорвет, но в полгода обещает факторию наладить. И стоит собственного героизма преисполненный, будто не Пепка он, а король Фридрих. Разулыбалась Евдокия.
— Зело радостно мне такие речи слышать, — говорит. — Иных и не ожидала… Только сроку тебе, Пепка-мастер, херр заморский, десять дней. А так, по плану в целом, больше возражений не имею. Немец пятнами пошел. Стоит — не падает лишь потому, что затылком в косяк уперся. Кликнула Евдокия дворню:
— Робяты! Влейте-ка в Пепку чарку, да отпарьте в баньке веничком. Заработался мастер, утомился, треба ему в себя прийти. Только не переусердствуйте там, чтобы к утру жив был!.. Чуть свет велела Евдокия заложить коляску и Савку кликнуть. Пепку тепленького из постели вынули и помчали ткацкую машинерию сыскивать. По слесарным мастерским прокатились, по цехам железным, что-то там сторговали. После поехали по текстильным мануфактурам, нету ли, дескать, у вас какого станка на продажу? Весьма радовались фабриканты такому визиту, сплавляли по случаю все старое, поломанное, ненужное.
— Поможем, поможем! Как же сотоварнику не помочь! Одного, никак, поля ягоды…
А про себя похохатывали:
— Ох, и ниспослал Бог конкурентшу. Не прозевать бы, когда торги по банкротству объявят. Пуще всех веселился прежний Пепкин хозяин, узрев нерадивого мастера своего в купе с дремучей в сукноделии бабой. Восемнадцать возов различной рухляди перевез Савка под навес вдоль забора. С тяжелым сердцем слушал, как шепчутся меж собой работные, обсуждают, не тронулась ли хозяйка умом, расплачиваться ассигнациями за такой хлам. Евдокия призвала на труды дюжину слесарей с подмастерьями, кузнецов с пяток и инженера поставила над ними, посулив двойной против обыкновения заработок да еще ангажемент сверху, коли прок будет. Велела мастеровых ни в чем не ограничивать, кормить и поить от пуза, в темное время для освещения жечь в лампах керосин. Недели не прошло, как из груды железа встали восемь ручных тонкопрядильных станков, аппарата из пары чесальных кардовых машин, трепалка, сушилка и шерстомойные кадушки. Сукно Евдокия определилась гнать казенное, для пошива армейских шинелей. Пепка, как мог, отговаривал, мол, прочные нормы предстоит соблюдать по ширине, толщине и плотности ткани, куда проще выпускать вольное, городское, или уж, если на то пошло, мезерицкое сукно, его и китайцы всегда горазды сменять на шелк или чай. Но переубедить Евдокию не удалось, все производство она велела ориентировать на выгонку шинельного материала. А для пригляда за выпуском сыскала отставного капрала интендантской службы. Такого коли уже и удастся кому обмануть, то будет это не грехом, а чудом. Распорядилась Евдокия строить склады для шерсти и под готовую продукцию, столовую с кухней, конюшню, собственную слесарню. Савка ел на ходу, спал урывками, носился по городу на своей двуколке, как черт в колеснице, нанимал работников, объезжал кредиторов, чтобы заплатить по долгам. А потом еще до поздней ночи, тараща покрасневшие глаза, приходилось ему сочинять хозяйке треклятый денежный отчет. Станки разместили по цеху, к трепальному механизму приспособили конную тягу. Дело за малым стало, за шерстью. Три дня Евдокия переговоры вела, торговалась отчаянно. Сколько кип перещупали — счету нет. Пепка шерстины их руна вытаскивал, измерял линейкой специальной, количество завитков считал. Взяли на пробу сто пудов оренбургской, от овец русской породы. Сошлись на четырех рублях и тридцати копейках за пуд, что для грязной шерсти, которая после мойки в весе теряет до двух раз, цена довольно мохнатая. Туго поначалу дело пошло, одной шерсти перепортили до двадцати пудов. Терпела Евдокия убытки. А едва задышала фактория, только-только закрутились щедро смазанные ассигнованиями шестерни коммерции, как грянула война с турком. Для
Савки известие это явилось неожиданностью. То есть слухи-то разные ходили давно, но на то они и слухи, чтобы им не верить. Вот тут-то и припомнили настояние хозяйки на выгонке именно казенного сукна, поди, армию-то одевать нужно, с руками оторвут. Ближе к лету начал в Нижний Новгород прибывать торговый люд. В Волге тесно сделалось от парусников и пароходов, по железной дороге составы приходили один в хвост другому, сплошной колонной тянулись подводы по большаку. К этому времени фактория Кулаковой насчитывала уже более тридцати станков и около ста работников. Шерсть теперь мыли не руками в кадушках, а на хитром агрегате с диковинным названием 'левиафан'. Склады ломились от тюков с сукном, Евдокия залезла в долги, назанимала под векселя денег, но упорно наращивала и наращивала производство. Это при условии, что за все время работы ни одного аршина материи продано не было. Не дожидаясь открытия ярмарки, закупала она ткацкое оборудование, что подвозили к торгам машиностроительные заводы Москвы и
Петербурга. На пустыре заложили кирпичный фундамент будущей двухэтажной фабрики.
Получил Савка первое жалование из расчета восемнадцати рублей за месяц. Куда деньги потратить, убей Бог, не придумает, почитай, живет на всем казенном. Пятерик деду в Антоновку отослал, остальные припрятал. Водку Савка не пил и к курению не пристрастился. Зато завернул по случаю в кондитерскую лавку, на восемьдесят восемь копеек так налопался с жадности сладостей, что три дня потом желудком маялся. А народу прибавлялось с каждым днем, ярмарочные склады набивались товаром. Свозили на Нижегородку все подряд, зерно, пушнину, кожи, хлопок и шерсть, соль, ткани и сукна, одежду, фаянс, керосин, мыло, рыбу, картины и книги, игрушки, иконы, свечи, персидскую бакалею: рис, финики, орехи. За городом росли горы бревен, железных и медных чушек, прутьев, труб. С караванами из Кяхты — единственных на всю страну торговых ворот с Китаем — прибывал чай и шелк. Говаривали, что сходится здесь Европа с Азией, а весь оборот перевалил уже за двести миллионов целковых и год от года рос. Стекались к ярмарке артисты,
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
