— В дом его! — велела. — И доктора привезите кто-нибудь!.. Пепка с Гришкой-рябым вслед за хозяйкой толклись, бубнили в голос, что, сам Савка оскользнулся и подвердить это всякий может. Мели, что пьяный он, но уж не слушали. Доктор, едва увидав покалеченную конечность, решительно изрек:
— Руку надлежит отнять! Савка лежал на подушках бледный, как полотно, и на месиво костей, рваных тканей и рукава в запекшейся корке старался не смотреть. Его била мелкая дрожь,
по щекам катились слезы. Евдокия бросила на Савку взгляд, полный жалости, отвела доктора в сторонку, что-то принялась вполголоса втолковывать.
— Как вы можете?! — тот негодующе высвободился. — Здесь никакие деньги не властны! Сепсис, гангрена, смерть! Нет выбора, вы понимаете? Только ампутация! — доктор помолчал. — Жаль парня… Молод еще. Да ничего не попишешь… Евдокия снова принялась что-то нашептывать. Доктор хмурился.
— Не понимаю! Кроме лишних страданий это ничего не принесет!.. У него есть родные? Нет? Не знаю, не знаю… Боюсь, вы не вправе принимать подобные решения… Вы осознаете ответственность?.. Да черт побери! — доктор вспылил. — Как хотите! Сам не знаю, зачем иду у вас в поводу… Ждем сутки, если не будет улучшений… А! О чем я говорю?.. Завтра парня ко мне в клинику. Привозите сами. Все! Он махнул рукой, и, не простившись, вышел. Евдокия хлопнула в ладоши, призывая столпившуюся в сенях прислугу.
— Гипсовый порошок, бинты, спирт, живо!.. Теплой воды два ведра, чистые полотенца! Две дюжины восковых свечей! И плотника позвать ко мне! Немало удивляясь и перешептываясь, доставили все нужное. Сточал дубовые дощечки плотник, гладко справил, без единого заусенца, все точно в размер, как хозяйка и требовала.
— Все вон! — велела Евдокия. — Никого ко мне не пускать и не тревожить, пока сама не выйду! Окно она зашторила наглухо, дверь заперла на засов, кругом свечей наставила зажженных. Савка очнулся, понять не может, где он.
— Господи, — прошептал, — нешто в церкви я? Нешто отпевают меня? — тут хозяйку над собой узрел в одной исподней сорочке, простоволосую. — Ты что со мной творить удумала, ведьма? Та по голове погладила его.
— Не бойся, Савушка, — отвечает. — Я тебя полечу. Только ты не гляди сюда!
— Как же ты полечишь меня, коли доктор приговорил руку рубить?
— Мне муженек-калека не нужен! — подмигнула Евдокия. — Еще поносишь меня в охапке! Али боишься ведьму брать? Савка не ответил, в сторону отвернулся, слезы пряча. Опустилась Евдокия на колени рядом, отстригла ножницами изорванный рукав, веревочку с раздробленного предплечья, что кровь сдерживала, размотала, все лоскуты да волокна из ран выбрала до одного. После стала руку покалеченную обмывать водой из ковшика. Прямо на перину лила, на пол, о том не заботясь нимало.
— Что ты чувствуешь? — спрашивает.
— Чую, как ты мне кости крутишь… Ох… Составляешь друг с другом…
— А больно ли тебе?
— Не больно, — Савка облизнул пересохшие губы. — Только пальцы у тебя очень уж горячие… Жгучие…
— Потерпи Савушка, покрепись!.. Савка временами проваливался в тяжелое забытье, приходили ему бредовые видения. Евдокия бормотала что-то непонятное, не иначе заклинания, и голос ее держал на границе сознания, будто на водной глади, не давая погрузиться в черный омут. Сколько времени так продолжалось, Савка не знал, а только когда позвала Евдокия, похлопала по щеке, за окошком уже серело.
— Эй, друг любезный, просыпайся!.. Савка заморгал, собираясь с мыслями. Покалеченная рука его покоилась рядом на мокрой подушке, загипсованная вся от плеча до костяшек пальцев. Под бинтами угадывались подложенные лубки. В комнате царил беспорядок страшенный. Повсюду свечные огарки, в восковые блины оплывшие, кругом обрывки бинтов в лужах воды валяются, какие-то тряпки скомканные, постель перепачкана в крови и застывшем гипсе. Тут будто целую ночь ведьмы шабаш правили. Впрочем, примерно так оно и было. Евдокия выглядела подстать: волосы всклокочены, сорочка в кровяных пятнах, сама бледная, как смерть, под глазами черные круги. Улыбнулась:
— Жив будешь. Коли не помрешь!.. На следующий день приехал доктор, не утерпел. Да не один, с молодым коллегой. Видать, боялся в одиночку не убедить купчиху. А может статься, понятого привел, чтобы засвидетельствовать, так сказать, противодействие медицине, приведшее, не дай Бог, к летальному случаю. Однако напротив, больной пребывал уж если не добром здравии, то в весьма бодром расположении духа. Как раз окончив обедать,
полусидя на кровати, Савка хряпал кости, выгрызая, по наставлению Евдокии, мозг. Подле стояла выхлебанная дотла плошка мясной похлебки. Обстоятельство сие повергло доктора в крайнее изумление. Он нацепил на нос пенсне и пустился весьма бурно обрисовывать коллеге вчерашнее состояние пациента, щедро пересыпая речь латынью. После оба взялись Савку осматривать, щупали поочередно пульс, заглядывали в рот и в зрачки. Не обошли вниманием неумело наложенную повязку.
— Кто же, позвольте узнать, вам так наляпал гипс?
— Да я и наляпала! — в дверях показалась Евдокия, в привычном своем одеянии, строгая, властная.
— А где, позвольте осведомиться, вы обучались?…
— Да нигде! — перебила купчиха. — Кобыла у меня раз ногу подвернула, так я ей также и замотала…
— Но вы же понимаете, что просто загипсовать переломы недостаточно! Кости могут неправильно срастись, велика вероятность загнивания ткани, начнется гангрена…
— Где уж нам, — отмахнулась Евдокия. — И слов-то таких не знаем… Да и что делать-то оставалось, вы же лечить отказались…
— Да поймите вы, — доктор потер устало глаза, — такие увечья не лечатся… Да, состояние больного удивительно, но, боюсь, чудес не бывает… И руку, рано или поздно, предстоит отнять…
— Во! — Савка сложил пальцами переломанной руки вялую, но вполне узнаваемую дулю. — Видали? Отнять… Доктора потеряли дар речи.
— Я вот думаю, — подлила масла в огонь Евдокия, — может мне в лекаря податься? Говорят, деньгу вашему брату платят длинную… Доктора в крайнем смятении откланялись, выписав напрощание разных лекарств. Тот, который постарше, пребывал в ступоре. Молодой, напротив, оживленно жестикулировал и намеревался отписать об увиденном в медицинский журнал. Евдокия сгребла со стола пачку рецептов, пробежала глазами. Половину тут же, скомкав, швырнула в угол. С остальными отправила кучера в аптеку. Поправлялся Савка быстро, много спал, лопал за троих. Рука сперва побаливала, а потом стала под гипсом зудеть, как дьявол, заживать, значит. Дознавшись до правды, Гришку-рябого предала Евдокия суду, а Пепку выгнала взашей. Савке притащила охапку книг по текстильному делу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
