– Где король Наваррский? – спросила она. – Ваша светлость, где король Наваррский?
– Не знаю, я не из охраны его величества, – ответил командир.
– А-а, дорогой Рене! – воскликнула Маргарита, увидев парфюмера Екатерины. – Вы... вы от королевы-матери?.. Не знаете ли, что сталось с моим мужем?
– Сударыня, вы не можете не помнить, что его величество король Наваррский отнюдь не друг мне... Даже говорят, – добавил он с гримасой, скорее напоминавшей оскал, нежели улыбку, – будто он смеет обвинять меня в том, что я в соучастии с королевой Екатериной отравил его мать.
– Нет! Нет! Милейший Рене, не верьте этому! – воскликнула Маргарита.
– О! Мне это безразлично, сударыня! – ответил парфюмер, – ни король Наваррский, ни его сторонники теперь уже никому не страшны!
Он повернулся к Маргарите спиной.
– Господин де Таванн! Господин де Таванн! – закричала Маргарита проходившему Таванну. – Прошу вас, на одну секунду!
Таванн остановился.
– Где Генрих Наваррский? – спросила Маргарита.
– Где? Думаю, что разгуливает в городе вместе с герцогом Алансонским и принцем Конде, – громко ответил Таванн и чуть внятно, так, чтобы его слышала только Маргарита, добавил:
– Ваше прекрасное величество! Если вам угодно видеть того, за чье место я отдам жизнь, постучитесь в Оружейную палату короля.
– Спасибо, спасибо, Таванн! Благодарю вас, я сейчас же иду туда! – ответила Маргарита, уловившая из слов Таванна только это важное для себя указание.
Маргарита побежала к королю.
«После того, что я обещала ему, после того, как он обошелся со мной в ту ночь, когда неблагодарный Генрих де Гиз прятался у меня в кабинете, я не могу допустить его гибели!» – шептала она.
Она постучалась в двери королевских покоев, но за дверью стояли два отряда дворцовой стражи.
– К королю входа нет, – сказал подошедший быстрым шагом офицер.
– А мне? – спросила Маргарита.
– Приказ для всех.
– Но я королева Наваррская! Я его сестра!
– Приказ не допускает исключений; примите мои извинения.
И офицер запер дверь.
– Он погиб! – воскликнула Маргарита, встревоженная зловещим видом всех этих людей, или дышавших местью, или непреклонных. – Да, да, теперь все понятно... Из меня сделали приманку... Я – ловушка, в которую поймали гугенотов и теперь избивают... Ну нет! Я все-таки войду, хотя бы мне грозила смерть!
Маргарита, как сумасшедшая, мчалась по коридорам и галереям, и вдруг, пробегая мимо одной дверки, услышала тихую, почти мрачную песнь – до того она была монотонна. Кто-то за дверью дрожащим голосом пел кальвинистский псалом.
– Ах, это милая Мадлон, кормилица моего брата – короля! Это она!.. – воскликнула Маргарита и хлопнула себя по лбу, озаренная внезапно возникшей у нее мыслью. – Господь, покровитель всех христиан, помоги мне! И Маргарита, не теряя надежды, тихонько постучалась в дверку.
* * *
Когда Генрих Наваррский, получив предупреждение от Маргариты и поговорив с Рене, все-таки вышел от королевы-матери, хотя милая собачка Фебея, как добрый гений, старалась удержать его, он встретил нескольких дворян-католиков, которые, под тем предлогом, что хотят оказать ему почет, проводили Генриха до его покоев, где его поджидало человек двадцать гугенотов и, коль уж скоро они собрались у молодого короля, они решили не покидать его, ибо за несколько часов до этой роковой ночи предчувствие беды ощущалось в Лувре. Они остались, и никто и не думал их тревожить. Но при первом ударе колокола на Сен-Жермен-Л'Осеруа, похоронным звоном отдавшемся в сердцах этих людей, вошел Таванн и в гробовой тишине объявил Генриху, что король Карл IX желает с ним поговорить.
Никто не пытался оказать сопротивление, да такая мысль даже в голову никому не пришла. В галереях и коридорах Лувра полы скрипели под ногами солдат, которых внутри здания и во дворе собралось около двух тысяч. Генрих Наваррский, простившись с друзьями, которых ему не суждено было увидеть вновь, пошел за Таванном – тот проводил его до маленькой галереи, прилегающей к королевским покоям, и оставил его одного, безоружного, с тяжелым сердцем, изнемогавшим от страха.
Король Наваррский провел так, минута за минутой, два страшных часа, со все возрастающим ужасом прислушиваясь к звукам набата и грохоту выстрелов, видя в застекленное решетчатое оконце, как в зареве пожара или при свете факелов мелькали убийцы и беглецы, но не понимая, что значат и эти вопли отчаяния, и эти крики ярости: несмотря на то, что он хорошо знал Карла IX, королеву-мать и герцога де Гиза, он все же и представить себе не мог, какая страшная драма разыгрывается в эти часы.
Генрих не отличался храбростью, но у него было Другое, более ценное качество – сила духа: он боялся опасности, но с улыбкой шел ей навстречу в сражении – в открытом поле, при свете дня, на глазах у всех, под резкую гармонию труб и вибрирующую, глухую барабанную Дробь... А здесь он был безоружен, одинок, взаперти, в полутьме, где еле-еле можно было разглядеть врага, подкравшегося незаметно, и сталь, готовую разить. Эти два часа остались, пожалуй, самыми жестокими часами в его жизни.
Когда Генрих уже начал понимать, что, по всей вероятности, происходит заранее обдуманное избиение, вдруг, к великому его смятению, за ним пришел какой-то капитан и повел его по коридору в покои короля. Едва они подошли к двери, как она отворилась, пропустила их и тотчас, как по волшебству, затворилась за ними; капитан ввел Генриха в Оружейную палату к Карлу IX.
Король сидел в высоком кресле, положив руки на подлокотники и опустив голову на грудь. При звуке шагов вновь прибывших Карл IX поднял голову, и Генрих заметил крупные капли пота, выступившие у него на лбу.
– Добрый вечер, Анрио! – резко произнес молодой король. – Ла Шатр, оставьте нас!
Капитан вышел.
С минуту продолжалось мрачное молчание.
Генрих тревожно оглядел комнату и убедился, что он остался наедине с королем.
Вдруг Карл IX поднялся с кресла.
– Черт подери, Анрио! Вы рады, что вы сейчас со мной? – резким движением головы откидывая белокурые волосы и вытирая лоб, спросил он.
– Конечно, государь, – отвечал король Наваррский, – я всегда счастлив быть с вашим величеством.
– Лучше быть здесь, чем там, а? – заметил Карл IX, не столько отвечая на любезность зятя, сколько следуя течению своей мысли.
– Государь, я не понимаю... – начал король Наваррский.
– Взгляните – и поймете!
Король подбежал, вернее – подскочил к окну. Подтащив к себе своего перепуганного зятя, он указал ему на жуткие силуэты палачей на палубе какой-то барки, где они резали или топили свои жертвы, которых к ним приводили ежеминутно.
