– Насколько я знаю, других наследников у меня нет. Ты станешь завидной невестой. – Фрэнк усмехнулся.
– Это не смешно! – возмутилась Эстель. – К тому же по одним тебе прежнему известным причинам ты составил завещание так, что у меня оставалась ничтожная сумма, на которую невозможно прожить и месяц!
– Да? – удивился Фрэнк.
– Да! Все свое состояние ты передал в какой-то фонд помощи. Представляю, как они там огорчились, когда я тебя нашла! – Эстель рассмеялась злым, холодным смехом. – Так вот, я не выпущу тебя в море, хотя бы ради того, чтобы не пойти по миру.
– Отлично! – воскликнул Фрэнк. – Отлично! Упрятать меня в психушку было бы для тебя лучшим вариантом? Как же ты не понимаешь, море для меня – все! Я забыл собственное имя, забыл, как выглядела моя мать, забыл даже тебя, но я помнил, что такое шпангоут и как правильно вязать узлы. Море – моя жизнь. Без него я сойду с ума.
– По крайней мере, ты останешься жив и, может быть, после курса лечения поймешь, что я забочусь только о тебе!
– Это очень сомнительная забота – свести меня с ума! – Он развернулся и пошел к лестнице.
– Фрэнк! – окликнула его Эстель. – Мы еще не закончили!
– У меня есть ощущение, что этот спор мы не закончим никогда. Но на сегодня с меня хватит.
Он поднялся в свою спальню и хлопнул дверью. Эстель не понимает его и даже не пытается понять. Она хочет владеть им безраздельно.
Владеть и пользоваться, вдруг понял Фрэнк. Какие у нее были глаза, когда я принес это чертово колье! А ведь за эти два месяца она не сделала ни одной попытки сблизиться со мной. Как жаль, что я женился на продажной женщине.
Фрэнк снял пиджак и в кармане нащупал какую-то бумажку. Это был чек из ювелирного магазина. По крайней мере, она не дешевка, усмехнулся Фрэнк.
Каждый вечер Эстель возвращалась к их спору, и каждый вечер Фрэнк уходил наверх, хлопнув дверью. Ни один довод не доходил до его жены. Она твердила одно: подумай обо мне, я не хочу стать вдовой и отправиться на паперть.
Можно было бы отступиться, но чем сильнее давила на него Эстель, тем крепче становилась идея Фрэнка вновь ходить под парусом, тем больше он скучал по свежему ветру в лицо и соленым брызгам на губах.
Фрэнк был упрям, но Эстель была упрямее. Она не отступала. В конце концов, осознав, что еще несколько дней в такой атмосфере и он сойдет с ума, Фрэнк не выдержал, поехал к нотариусу и переписал завещание. Теперь-то он понимал, что его в свое время толкнуло на меценатский вариант. Наверняка Эстель закатила очередную истерику на финансовую тему и он решил отомстить ей. Месть была бы длительной, но, наверное, ему было легче жить, зная, что после его смерти жена ничего не получит.
Новому Фрэнку такой подход казался глупым: он все равно не увидит, как Эстель отреагирует на эту новость, так зачем это делать? Он с легкостью переписал все свое состояние на жену и вечером, едва Эстель возобновила давний спор, бросил копию завещания на стол.
– Ознакомься, – предложил он. – Надеюсь, ты сумеешь с умом распорядиться этими деньгами. В сорок лет, знаешь ли, гораздо сложнее удачно выйти замуж.
Эстель бросила на него хмурый взгляд и принялась за чтение. Несколько минут она молчала, потом отложила в сторону завещание и уже спокойным тоном сказала:
– Я все же думаю, тебе не стоит выходить в море. По крайней мере одному. Ты взрослый человек, Фрэнк, я не могу тебе что-то запретить, но я взываю к твоему разуму. То, что случилось один раз, может повториться. Что бы ты ни думал, ты дорог мне, и я не хочу тебя потерять.
Больше эта тема не поднималась, и в первые же выходные Фрэнк вывел в море свою белоснежную красавицу яхту. Как же она отличалась от «Элизабет»! Это была воплощенная мечта. И все же она не оправдала надежд Фрэнка. Его «Элизабет», перебранная буквально по досточке, в каждой заклепке содержащая часть его души, была ближе Фрэнку. Ближе и желаннее, ведь на ней он сделал предложение женщине, которую любил.
Бетси не стала бы даже пытаться удержать меня, думал Фрэнк, выставляя паруса. Она всегда все понимала. И если бы боялась за мою жизнь, предпочла бы пойти в море со мной, а не сидеть дома, рассматривая вожделенное завещание. Будь проклят этот долг!
14
Минуты складывались в часы, часы – в дни, а дни – в недели. Так прошло почти полгода. Зима была ранняя и суровая. Суонси чуть ли не по крыши домов был занесен снегом. Бетси казалось, будто ее душа укрыта таким же снежным покровом. Ей уже не было больно, но вместе с болью ушли и другие чувства. Иногда она самой себе казалась автоматом. Нужно было есть – она ела, нужно было спать – спала, нужно было работать – работала. Ни больше ни меньше. Вся ее жизнь превратилась в один сплошной долг. Не осталось «хочу», лишь «надо».
Родные и Дэн как могли поддерживали Бетси. За семейными обедами больше ни слова не было сказано о Фрэнке, а Дэн то и дело приглашал Бетси в кафе или в ресторан, как-то они даже выехали на лыжную прогулку. В этот день Бетси впервые рассмеялась, когда Дэн делал вид, будто не умеет кататься на лыжах. И тут же испугалась: собственный смех казался чужим, но Дэн вновь принялся валять дурака, и страх исчез.
Через несколько дней Бетси поняла, что только рядом с Дэном она еще может смеяться. Он вызывал в ее душе хоть какие-то чувства, он один мог заставить ее улыбнуться. Рядом с ним Бетси забывалась. Иногда ей даже казалось, что Фрэнк был лишь продолжением ее сна. Не было их безумной любви, не было поцелуя под омелой, не было признания у камина и бесчисленных ночей страстной любви.
Но Дэн уходил, и Бетси вновь оставалась один на один со своими воспоминаниями. Иногда амнезия казалась ей самым желанным выходом: забыть все и начать новую жизнь. Но она уже знала, что так не бывает: прежняя жизнь обязательно постучится в дверь и напомнит о себе.
Предрождественская лихорадка, как и положено, охватила город в первую неделю декабря. Казалось, все вокруг живет ожиданием праздника. Общая взволнованность передалась и Бетси. Правда, она вовсе не ждала Рождества с радостью. Она знала, воспоминания с новой силой обрушатся на нее и принесут новую боль. Ей было страшно. И только, когда рядом оказывался уверенный в себе, спокойный и рассудительный Дэн, становилось чуть-чуть легче.
Переживания не мешали работе. Бетси все так же была лучшей медицинской сестрой больницы, ассистировала Хэттвею и выхаживала самых тяжелых больных. Говорят, страдания преображают человека. Все, кто знали о драме Бетси (а новость о расставании у алтаря быстро стала общественным достоянием), видели, что это правда. От веселого, легкого нрава сестры Боунс не осталось и следа. Нет, она не стала угрюмой и замкнутой. Она просто стала другой: отвлеченной, сосредоточенной, отдающей себя целиком работе. В ее глазах больше не было огня. Иногда они казались выцветшими. Пациенты, раньше просто уважавшие молодую медсестру за профессионализм и доброту, сейчас ее немного побаивались. И даже Грязный Гарри, раз в три месяца оказывающийся в больнице Святого Петра, не рисковал больше спорить с ней.
