может быть моральный дух этой нации при определенных обстоятельствах. Национальный характер американского народа, по-видимому, в определенной степени подходит для того, чтобы играть роль первоклассной державы в условиях середины двадцатого века. Однако никто не может с какой-либо степенью уверенности предсказать, каким будет национальный моральный дух американского народа в условиях, которые преобладали в различных воюющих странах Европы и Азии на определенных этапах Второй мировой войны и в послевоенные годы. Также невозможно предугадать реакцию британского народа на повторение опыта Второй мировой войны. Однажды они выстояли под «блицем» и V-образным оружием. Смогут ли они выстоять во второй раз? А как насчет атомной бомбы? Подобные вопросы можно задать всем странам, и рациональных ответов на них нет.
Американская национальная мораль, в частности, была в последние годы объектом поисков спекуляций внутри страны и за рубежом; ведь американская внешняя политика и, через нее, вес американской силы в международных делах в особой степени зависит от настроений американского общественного мнения, выражающихся в голосах Конгресса, результатах выборов, опросах и тому подобном. Вступят ли Соединенные Штаты в Организацию Объединенных Наций? Примет ли Конгресс британский заем? Поддержит ли Конгресс план Маршалла для Европы? Насколько далеко готов зайти Конгресс в оказании помощи Турции? Если бы в Турцию вторглась иностранная армия, было бы большинство Конгресса готово принять объявление войны? Главный фактор, от которого зависели или зависят ответы на эти вопросы, — это состояние национального морального духа в решающий момент.
Национальная мораль любого народа, очевидно, сломается в определенный момент. Для разных народов и при разных обстоятельствах этот перелом наступает по-разному. Некоторые народы будут приближены к точке перелома огромными и бесполезными потерями в войне, как, например, французы после Нивельского наступления 1917 года в Шампани. Одного большого поражения будет достаточно, чтобы подорвать национальный боевой дух других, как, например, поражение, которое итальянцы потерпели в 1917 году при Капоретто и которое стоило им трехсот тысяч человек пленных и столько же дезертиров. Моральный дух других, таких как русские в 1917 году, сломается под воздействием сочетания огромных военных потерь в людях и территориях и бесхозяйственности самодержавного правительства Моральный дух других будет только медленно снижаться. Так было с германцами на быстрой стадии Второй мировой войны, когда ряд руководителей армии и бывших высокопоставленных чиновников отказались от проигранного дела, в то время как народные массы продолжали до самого момента, когда Гитлер, по сути, вступил в свои права. Это сохранение морального духа Германии в 1945 году при самых неблагоприятных обстоятельствах особенно наглядно демонстрирует непредсказуемость таких коллективных реакций. При гораздо менее серьезных обстоятельствах национальный моральный дух Германии рухнул в ноябре 1918 года, и этот прецедент должен был предвещать аналогичный крах немецкого морального духа летом 1944 года, после вторжения союзников во Францию.
Хотя национальный моральный дух подвергается окончательному испытанию во время войны, он важен всякий раз, когда сила нации направлена на решение международной проблемы. Это важно отчасти из-за ожидаемого влияния национального морального духа на военную мощь, отчасти потому, что национальный моральный дух влияет на решимость, с которой правительство проводит свою внешнюю политику. Любая часть населения, которая чувствует себя постоянно лишенной своих прав и полноценного участия в жизни нации, будет иметь тенденцию к более низкому национальному моральному духу, быть менее «патриотичной», чем те, кто не страдает от таких недостатков. То же самое, вероятно, будет справедливо и в отношении тех, чьи жизненные устремления расходятся с постоянной политикой, проводимой большинством или правительством. Когда глубокие разногласия раздирают народ, народная поддержка, которую можно заручиться для проведения внешней политики, всегда будет шаткой и фактически незначительной, если успех или неудача внешней политики имеет прямое отношение к вопросам внутренней борьбы.
Автократические правительства, которые при выработке своей политики не учитывают пожелания народа, не могут рассчитывать на большую поддержку своей внешней политики со стороны населения. Так было в таких странах, как царская Россия и Австрийская монархия. Пример Австрии особенно поучителен. Многие внешние политики этой страны, особенно в отношении славянских народов, были направлены на ослабление последних, чтобы лучше сдерживать славянские народности, живущие под властью Австрии. Как следствие, эти славянские народности были склонны в лучшем случае безразлично относиться к внешней политике своего собственного правительства, а в худшем — активно поддерживать политику славянских правительств, направленную против них самих. Поэтому неудивительно, что во время Первой мировой войны целые славянские части австро-венгерской армии перешли на сторону русских. Правительство осмеливалось использовать других только против неславянских врагов, таких как итальянцы. По аналогичным причинам во время Первой мировой войны немецкая армия использовала эльзасские части против русских, а польские — против французов.
Советский Союз имел подобный опыт отсутствия морального духа во время Второй мировой войны, когда некоторые части, состоящие из украинцев и казаков, дезертировали к немцам и сражались с русскими армиями. Великобритания имела такой же опыт с Индией, чья национальная энергия неохотно и с оговорками поддерживала внешнюю политику своего чужеземного хозяина, если она, подобно Бозе и его последователям во время Второй мировой войны, приходила на помощь врагу чужеземного хозяина. Наполеону и Хайдеру пришлось узнать, к своему ужасу, что среди трофеев иностранного завоевания не всегда можно найти народную поддержку политики завоевателя. Количество и сила поддержки, которую Хайдер, например, нашел среди завоеванных народов Европы, находились в обратном соотношении с качеством национальной морали конкретного народа.
Французская власть до и во время Второй мировой войны страдала от этой слабости. С момента прихода Гитлера к власти шаткая внешняя политика французских правительств, быстро сменявших друг друга и скрывавших свое бессилие за идеологией статус-кво, который они не хотели и не могли защищать, уже ослабила национальную мораль французского народа в целом. Кризисы 1938—39 годов, с постоянно возобновляющейся угрозой войны и всеобщей мобилизацией для ее ведения, а затем успехи Гитлера, демобилизация и все более шаткий мир, внесли мощный вклад в общее падение морального духа французов. Хотя упадок был повсюду, фактический крах наблюдался только в двух важных секторах французского общества. С одной стороны, столкнувшись с определенными ограничениями своих полномочий социальным законодательством, значительные группы французской верхушки объединились под лозунгом «Скорее Гитлер, чем Блюм!». Хотя Гитлер угрожал положению Франции в Европе и самому ее существованию как государства, эти группы не могли от всего сердца поддержать французскую внешнюю политику, противостоящую Гитлеру. После завоевания Франции они выступали скорее за господство Гитлера над Францией, чем за ее освобождение от иностранного диктатора. С другой стороны, коммунисты по разным причинам подрывали национальный дух Франции до тех пор, пока Хайдер боролся только с капиталистами Запада. Только после
