Передачи с фруктами и соками, но без писем приносила бабушка, и записки он писал только ей. Просил книжек и сигарет. С сигаретами некурящая бабушка вечно путала, вместо болгарского «Кома» приносила мерзейший кубинский «Ким», вместо болгарской же «Тракии» — кубинскую «Трою» или отечественную «Тройку», от которой першило в горле и тяжелело в груди. Соседи были вялы, пожилы и малоинтересны, за исключением, пожалуй, профессора-кибернетика, обучавшего Нила игре в преферанс, и усатого рокера первого призыва, игравшего в легендарных «Аргонавтах». Рокер, правда, был тяжел — лежал под капельницей в отдельной палате, совершенно бронзовый. Потом вроде бы пошел на поправку, вылезал, опираясь на палочку, в коридор, где, собственно, они с Нилом и общались. А через три дня помер, чем устроил на отделении небывалый переполох. Из разговоров врачей Нил понял, что чрезвычайность происшествия заключалась не в летальном исходе, а в том, что наступил он в результате приема смертельной дозы алкоголя, неизвестно как и через кого попавшего на режимное отделение. Меры безопасности были удвоены — каждый предмет в поступивших передачах внимательнейшим образом просматривался, все емкости вскрывались, пронюхивались и пробулькивались. Попутно зачем-то конфисковали карты. Стало совсем тоскливо. Ладно больные, им не до скуки, у них есть занятие — болеть. А здоровые? Нил и еще парочка таких же страдальцев в охотку подряжались мыть полы и туалеты, таскать туда-сюда бачки с едой, белье, посуду и прочее.
Как-то вечером — шла уже третья неделя его заточения — к нему тихо подошел дежурный врач, тронул за плечо и шепотом сказал:
— Баренцев, спуститесь в приемный покой, пожалуйста.
— Опять труп выносить?! — начал возмущаться Нил.
На них обернулись. Врач Сделал страшное лицо и нарочито громко сказал:
— Надо кое-что уточнить в вашей-истории болезни.
Такая конспирация предполагала нечто нелегальное, а стало быть, более интересное, чем вынос сверхкомплектного жмурика. Нил спустился следом за врачом на первый этаж, но тот свернул не направо, в приемный, а налево, в ординаторскую. Широко раскрыл дверь, жестом подозвал Нила и провозгласил:
— Общайтесь!
Нил вошел в просторную комнату, жмурясь от непривычно яркого света, и в первые мгновения комната показалась ему пустой. Затем он увидел, что за самым большим столом с табличкой «Майор медицинской службы Никулин В. С.» сидит кто-то небольшой и худенький.
— Линда! — воскликнул он, не веря собственным глазам. — Как ты попала сюда?
— Через ворота, потом через дверь. — Она улыбнулась. — Потом еще через дверь. Ну как ты, болящий? Скучал без меня?
— Очень! — убежденно сказал он. — Как ты? Рассказывай.
— Учусь. В свободное время развлекаюсь. Тебя вспоминаю.
Она вышла из-за стола, приблизилась к нему, положила руки на плечи, привстав на цыпочки, поцеловала.
— Я же заразный!
— Зараза к заразе не пристает, — усмехнулась она, но все же отошла на пару шагов и принялась разглядывать его.
— На умирающего не похож. Растолстел, щеки наел.
— Делать здесь нечего, вот и валяешься целый день да жрешь от пуза. Я вообще не понимаю, зачем меня здесь держат.
— Я тоже. На таких симулянтах пахать бы. Он засмеялся.
— Кстати о пахать — как там, в колхозе, было, без меня? Заплатили хоть чего-нибудь?
— Угу. Я три сотни домой привезла.
— Ого! Оклад народного артиста.
— Когда страна быть прикажет артистом, у нас артистом становится любой…
Как ты слинял, я с местным бригадиром парой ласковых перекинулась, он меня за пол-литра в контору перевел, графики чертить. На ставку! И из отрядных мне Абзалилов равную долю отсчитал.
— Это за что же?
— А за то, что им за меня целый гектар с плана скостили. Видишь, какая я для факультета полезная оказалась. Благодарность в приказе получила.
— Поздравляю!
— Я еще и на твою долю у него сорок четыре рубля выбила. Вот, возьми. Ты ж одиннадцать дней честно отработал.
— Ой, спасибо, я и не рассчитывал… Нил засунул в пижамный карман четыре десятки, трешку и рубль и растроганно прижал к груди ее руку.
— Я такая… Слушай, где тут у вас стаканы?
— Я не знаю. Это ординаторская, больным сюда нельзя…
— А вот, вижу.
На одном из столов, на круглой стеклянной подставке, стоял графин со стаканом. Второй стакан был занят — в нем лирически увядала одинокая чайная роза на коротком стебле. Линда решительно взяла стакан, подошла к расположенной в углу раковине, розу выкинула в стоящую под раковиной корзину, а стакан тщательно сполоснула.
— Постой, зачем ты так? Чужие цветы, неудобно..
— Неудобно в противогазе целоваться. Она вернулась к столу майора Никулина, достала из стоящей там клетчатой сумки длинную темную бутылку с надписью «Портвейн Лучший», зубами вытащила пробку, принялась разливать. Он смотрел на нее, вылупив глаза.
— Что, лихо? Вспомнил, как я тогда пиво открывала? Ладно, признаюсь: эту бутылку я штопором заранее откупорила.
— Я не поэтому… Ты разве не знаешь, что при желтухе пить нельзя категорически, она печень затрагивает. У нас тут один выпил — сразу откинул копыта.
— А мне, конечно, погибели твоей надобно. — Она засмеялась и протянула ему стакан. Он отпрянул. — Да сок здесь. Виноградный сок для детского питания. Он в трехлитровых банках продавался, так пришлось в бутылку отлить.
Нил тоже засмеялся, принял стакан, сказал торжественно:
— За тебя, Линда. Спасибо тебе.
— За меня — до дна!
Они дружно выпили и одновременно поставили стаканы на стол. Никогда в жизни он не пробовал такого вкусного сока.
— У меня еще подарочек есть.
Улыбаясь, она достала из сумки поблескивающий целлофаном блок сигарет.
Белый в тонкую черную полоску. Нил пригляделся к блоку, прочитал крупные синие буквы.
— «Кент». Ни фига ж себе фига! Откуда?
— Грибные места знать надо. Распечатывай, что ли, а то курить охота…
Они допили сок, за легким трепом о том о сем скурили полпачки «Кента», а деликатный дежурный врач все не показывался. Наконец Линда посмотрела на часы.
— Ладно, я побежала. А то метро закроют. Он проводил ее до выхода из корпуса и смотрел ей вслед, пока ее хрупкая фигурка не растворилась во тьме.
Мысли путались…
— Вот бюллетень. Вот выписка для вашей поликлиники. Вот памятка насчет диеты и прочего. Распишитесь.
— Да знаю я, — отмахнулся Нил. — Уж сколько раз говорено, что можно, чего нельзя.
Старенький завотделением в полковничьих погонах посмотрел на Нила неодобрительно.
— Порядок такой. Нам, знаете, тоже потом за вас отвечать неохота. А то другой больной выпишется — и первым делом в винный магазин. Откачают его в реанимации, а он с заявлением — врачи, дескать, не предупредили… Полгода будете наблюдаться, как миленький. Амбулаторно не устраивает — могу вернуть в стационар.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
