«Революция номер раз», «Леди Мадонна», «Она уходит из дома»… Каждую новую тему он играл чуть более уверенно, четко, мастеровито, вводя все более сложные вариации. Во-первых, разыгрался, во-вторых, боковым зрением увидел, что в комнате кто-то появился и слушает его, внимательно и с интересом. Музицируя, Нил всегда остро ощущал энергетику аудитории, даже если эта аудитория состояла из одного человека, впитывал ее, и когда эта энергетика была позитивной, он заряжался и играл или пел намного лучше.
Закончив, он не встал, не обернулся, а так и замер на стуле, ожидая реакции слушателей.
— Я ж говорил — класс! — сказали за спиной, и тогда он повернул голову.
Их было трое. Подавший реплику был круглолиц, курнос и очкаст, и от него здорово несло пивом.
— Ты, Ларин, текстовик, и твое мэсто — в бюфете, — неприятно кривя рот, заметил второй, низкорослый, худой и отчего-то, при вполне прямой спине, производящий впечатление горбуна.
Судя по бороде и длиннющим волосам, перехваченным красной ленточкой, этот второй был либо освобожден от военной кафедры, где по утрам студентов, заподозренных в излишней длине волос, проверяли с линейкой и нещадно гнали в парикмахерскую, либо пятикурсник, либо вообще не студент.
Третий, крупный, широкоплечий, с сильно поредевшими волосами, большим носом и усами подковой, стоял чуть позади и авторитетно молчал.
— Сами же жаловались — клавишника нет, — с намеком на всхлип проговорил Ларин. — А тут вот он, готовый клавишник.
— А на синтезаторе? — брезгливо спросил квазигорбун, и Нил не сразу понял, что обращаются к нему, а когда понял, ответил неприязненно:
— Дадите синтезатор — смогу. Крупный парень рассмеялся и, подойдя поближе, похлопал Нила по плечу.
— Слышь, друг, мы тут сейчас репетировать будем. Если есть время, оставайся, попробуй. Хороший киборд нам действительно нужен.
— Пуш, да на фига нам этот детсад? Видно же, что не потянет, — по-прежнему кривя рот, проговорил волосатый.
— Я, конечно, не Джон Лорд, но и вы, надо полагать, не «Дип Пепл», — нахально ответил задетый за живое Нил.
Пуш рассмеялся еще громче.
— Мы не «Дип Пепл», это верно. А ты, должно быть, первокурсник.
— А что, запрещено?
— Ладно, не ершись. Просто иначе ты бы знал, кто мы такие.
— И кто же вы такие?
— Группа «Ниеншанц», а я — Константин Пушкарев, бас-гитара и художественный руководитель. Это чудо волосатое зовут Гера Гюгель, а который пьяненький — наш поэт Ванечка Ларин.
— Не такой уж и пьяненький, — возмутился Ларин. — Пару «жигулевского» всосал, так уже и пьяненький. Вы лучше послушайте, что я под это пиво выродил:
Тишина, промелькнувший образ.
Превратились в бумагу осенние розы.
И голые ветки — как зонтики сломанные…
Нил остался на репетицию и уже через две недели впервые выступил в составе «Ниеншанца» на дискотеке в факультетском общежитии.
Группа была и в самом деле не «Дип Пепл». Ударник сбивался с ритма в среднем раза три за номер, Пуш, хоть и руководитель и вообще парень неплохой, редуцировал басовые партии до минимума — разик бухнет в заданной тональности и отдыхает до следующего такта. Хваленый соло-гитарист Гюгель, возомнивший себя профессионалом, поскольку в свое время был вытолкан взашей из музыкального училища, норовил к месту и не к месту влезть со своими замороченными запилами, сбивая с толку всех остальных, и безбожно врал тексты. Так что клавишник Нил Баренцев, честно говоря, попавший в «Ниеншанц» лишь потому, что профком закупил для группы вполне пристойный немецкий синтезатор «Роботрон», который пылился без дела в клубном чулане, оказался в этой команде лицом не последним.
Группа, целиком состоявшая из студентов-филологов, находилась на содержании профкома и проходила как народная самодеятельность. Плановые факультетские мероприятия, включая и дискотеки в общежитии два раза в месяц, она обслуживала бесплатно, когда же ее приглашали на другие факультеты, приглашающий факультет оформлял на кого-нибудь из музыкантов материальную помощь.
Она делилась на всех, так что каждый получал рублей по восемь — по десять.
Играли они преимущественно вещи простые, но забойные, и каждое свое выступление начинали с легендарной «Шизгары», а заканчивали рок-н-роллом про голубые замшевые шузы. Было весело, а времени и сил отнимало куда меньше, чем мог бы подумать человек несведущий.
В третью пятницу своей работы в «Ниеншанце» Нил, как положено, притащился к половине седьмого в общежитие, но застал замок на дверях и объявление «Зал закрыт на санобработку до 01.11. Администрация». Поторчал в стеклянном вестибюле, выпил в буфете паршивого кофе и собрался уходить, как вдруг его окликнули. Ему не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кто это. Адреналин скакнул вверх, руки дрогнули.
— Линда! Я и не знал, что ты в общаге живешь.
— Представь себе. А ты к нам?
— К нам — это куда?
— Сегодня же пятница, очередной суперсэшн у Джона.
— Очередной что?
— Суперсэшн. Ну как в песне: «Собрались на суперсэшн у фирмового мэна».
Иными словами, заседание КПЛ.
— Коммунистической партии Лаоса? Кружка поэтов-лириков? Комитета пламенных лизоблюдов? Казанских педерастов-любителей?
Она хихикала после каждой его версии, а потом заявила:
— Все равно не догадаешься. Клуб «Пенни Лейн».
— Сборище битломанов, — сообразил он. — Ну и чем вы в своем клубе занимаетесь?
— Пойдем, увидишь. Студенческий при себе?
— Вход по студбилетам?
— Конечно… — Она увидела его ехидную улыбку, сначала ничего не поняла, потом тоже улыбнулась. — Не к Джону, конечно, а в общагу. На вахте сдать.
Видишь, вон там тетка сидит.
Сама Линда ничего предъявлять не стала, спокойно прошла мимо полной пожилой женщины в синем кителе, слегка кивнув ей, и остановилась возле лифта. На Нила женщина взглянула строго и требовательно. Он протянул свой студенческий. Она раскрыла его и принялась придирчиво изучать, сравнивая лицо на фотографии со стоящим в шаге от нее оригиналом.
— Фамилия? — сурово спросила женщина, положив студенческий рядом с толстым вахтенным журналом.
— Но там же написано. — Нил показал на билет.
— Мало ли что там написано! Фамилия?
— Баренцев.
— Имя-отчество?
— Нил Романович.
— Правильно… Номер?
— Какой номер? Билета? Я наизусть не помню…
— Номер комнаты, к кому идете, — пролаяла женщина, теряя терпение от такого непроходимого идиотизма.
— Триста сорок три, Кизяков Станислав, — громко подсказала Линда.
Женщина даже не посмотрела в ее сторону, записала что-то в журнале, а Нилов студенческий закинула в ящик стола, заложив полоской бумаги с числом «343».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
