Пришлось послам делать доброе дело во что бы то ни стало. 1 декабря на съезде они согласились на все перемены, внесенные поляками в московскую запись, но открылось опять затруднение: поляки не соглашались написать, что отдача городов в их сторону и отпуск митрополита Филарета произойдут в один срок, 2 февраля 1619 года, представляя, что Филарет не скоро приедет из Мариенбурга. Литовские послы встали уже и пошли из избы, объявляя, что разрывают, московские послы воротили их и, наконец, убедили докончить дело. Поляки говорили: «Для покоя христианского и для вашего, великих послов, прошенья, видя ваше к доброму делу сходительство, уступаем, чтоб в перемирных записях написать отпуск митрополита Филарета Никитича и князя Василья Васильевича Голицына с товарищами, полоняникам размену и городам очищенье и отдачу на один срок, на 15 число февраля по вашим святцам, а по нашему римскому календарю февраля 25». На этом покончили, и все были очень довольны, кроме Гонсевского, который во время крестного целованья плакал и говорил: «Я у крестного целованья выговариваю: только не развести прямых рубежей между Велижем, Белою и Торопцом, то мне свои рубежи всегда оборонять, я их выслужил у короля кровью». Сказавши это, Гонсевский положил под крест память рубежам, но московские послы бумагу с блюда скинули и сказали: «Это к нашему посольскому делу не пристойно». Гонсевский поцеловал крест и заплакал. Когда записями с обеих сторон разменялись, то литовские послы стали очень веселы и говорили с царскими послами мирно и тихо, гладко и пословно.
В записи говорилось: «Божиею милостию великого государя царя и великого князя Михаила Феодоровича всея Русии самодержца (титул), его царского величества бояр и всех его царского величества думных людей и всего великого Российского царствия великих государств великие послы (имена) говорили с (имена), о королевиче Владиславе отказали накрепко, что то ныне и вперед статься не может (т.е. чтоб ему быть на московском престоле); а паны-рада и великие послы то дело на суд божий положили; приговорили между великого государя нашего великими российскими государствами и между великими государствами — Короною Польскою и Великим княжеством Литовским перемирье на 14 лет и на 6 месяцев: мы, великого государя бояре и всего великого Российского государства великие послы, по повелению великого государя нашего, по совету бояр и всего великого Российского государства всяких чинов людей поступились городов (имена); отдать города с нарядом со всякими пушечными запасами, с посадскими людьми и с уездными с пашенными крестьянами, кроме гостей и торговых людей, а гостям и торговым людям дать волю, кто в которую сторону захочет, а духовенство, воевод, приказных и служилых людей выпустить в Московское государство со всем имением.
По упомянутому выше наказу, Шереметев послал к князю Ивану Ивановичу Шуйскому и к Василью Янову, находившимся в обозе у королевича, спросить их: хотят ли ехать к государю? и сказать, чтоб были надежны на государево жалованье, ехали в Московское государство безо всякого спасенья. Шуйский и Янов отвечали: «Ведают бояре и сами, что мы Московскому государству не изменники, в Польшу и Литву из Москвы не отъехали, меня, князя Ивана с братьями, выдали, а то я и сам знаю, что выдали меня не все люди Московского государства, многие люди о том и не ведали. Судом божиим братья мои умерли, а мне вместо смерти наияснейший король жизнь дал и велел мне служить сыну своему, великому государю царю и великому князю Владиславу Жигимонтовичу, и я ему на том и крест целовал; если б мне не только великие комиссары позволили ехать в Московское государство, хотя бы и сам король позволил, то я бы его не послушал, потому что я целовал крест не ему, королю, а сыну его». Василий Янов сказал: «Меня послали к государю королю все бояре с послами, князем Юрием Никитичем Трубецким да с Михайлою Глебовичем Салтыковым, просить на Московское государство сына его, и я ему, государю, крест целовал». Князь Шуйский прибавил: «Если уже мои братья бояре, жалуя нас, к нам присылают, чтоб мы ехали в Москву, то они бы посылали к государю нашему, королевичу Владиславу, чтоб он с нас крестное целование снял, и если снимет, то мы в Москву поедем». Чем на этот раз дело кончилось, неизвестно.
В назначенный срок размена пленных не последовало; дело протянулось до половины июня 1619 года. Московские уполномоченные, те же самые, которые заключили Деулинское перемирие, жили в Вязьме, дожидаясь польских уполномоченных с Филаретом, Шеиным и другими пленными. Князь Василий Васильевич Голицын не увидел родной земли, он умер на дороге, в Гродне, и, по приказанию королевскому, был похоронен в Вильне, в братской церкви св. Духа 27 января. Архимандрит монастыря, Леонтий Карпович, говорил надгробное слово на текст: «Приидет час, в оньже вси сущии во гробех услышат глас сына божия», но в основании слова легло изречение греческого философа, что жизнь человеческая подобна комедии. Почтенный отец был в большом затруднении: как хвалить покойника при известных отношениях его к королю; проповедник вышел из этого затруднения, отказавшись говорить о жизни Голицына, потому что не знал этой жизни, и призвал слушателей благодарить бога за доброго короля, который позволил похоронить Голицына так хорошо, как не могли бы похоронить его и в Москве; оратор призывал и самого покойника благодарить короля за то, что приготовил ему такое мягкое ложе на такой долгий сон! Тело Голицына, впрочем, было перенесено на родину.
Когда московские уполномоченные узнали, что Филарет выехал уже из Орши, то послали к нему Андрея Усова с таким наказом: если дадут видеться с митрополитом без приставов и без литовских людей, то спросить его, ожидает ли он, государь, себе размены вскоре, не будет ли какого задержания, нет ли у литовских людей какого умышления и не чает ли на размене какой беды, чтоб он, государь, пожаловал, обо всем этом приказал боярам, и как велит собою, государем, промышлять, лучшими ли людьми наперед разменяться или всеми вдруг, и как велит съезжаться и со многими ли людьми, а литовских пленников будет с боярами человек 300; обо всем бы пожаловал, приказал к боярам подлинно, о всяких вестях, а государь царь велел боярам о том докладывать его государя, и нет ли ему, государю, какого утеснения и скудости? Зачем литовские послы разменом замедлили, о чем в Литве у панов радных был сейм? Но Усов не мог добиться тайного свидания с Филаретом. Между тем отыскали место, удобное для съездов: по большой Дорогобужской дороге пустошь Песочну, от большой дороги в сторону версты с две, а под пустошью течет речка Поляновка, от Вязьмы до пустоши 17 верст.
Когда литовские уполномоченные приехали в Дорогобуж, то начались переговоры о съездах. Здесь опять Гонсевский начал жаловаться: бояре делают не по договору, литовских пленников везут на размен не многих, а на Москве по боярским дворам и по тюрьмам много их пленников засажено, а иных бояре и дворяне разослали по своим поместьям и вотчинам; бояре делают неправдою, чего никогда в христианстве не делается: иных пленников роздали в подарки татарам в Крым, иных — в Персию и к ногаям; так разве христиане делают, христиан поганцам отдают? В одной тюрьме держат по 150 человек, принуждают креститься в московскую веру и целовать крест государю. А которые королевские люди, немцы, французы, англичане, испанцы, нидерландцы, взяты в плен, тех бояре на размен отдать не хотят, и все это будет посольскому договору нарушенье. Гонсевскому отвечали, что все это речь затейная. Литовские уполномоченные назначили съезд на 27 мая, но московские отказались на том основании, что не обозначено было, как велико должно быть число провожатых. Это рассердило Филарета, и он сказал дворянам, присланным к нему от уполномоченных: «Для чего бояре с литовскими послами в четверг 27 мая съезд отложили и присрочили съезд в воскресенье 30? Нам и так уже здешнее житье наскучило, не год и не два терпим нужду и заточенье, а они только грамоты к нам пишут и приказывают с вами, что им подозрительно, отчего из Дорогобужа к ним от меня никакой грамоты не прислано; а нам о чем уже больше к ним писать? И так от меня к ним писано трижды; боярам давно уже известно, что меня на размен привезли, а если бы меня на размен отдать не хотели, то меня бы из Литвы не повезли или бы из Орши назад поворотили».
Если послы от уполномоченных московских ездили к Филарету, то гонцы от литовских комиссаров ездили видеться с Струсем в Вязьму. В одно из этих свиданий Струсь напился пьян; когда гость долго у него засиделся, то приставы начали говорить, что пора ему домой. Струсь вместо ответа одного пристава ударил в щеку, другого в грудь; гость встал и вышел; приставы начали говорить Струсю: «Бояре, жалея тебя и оказывая к тебе свою добродетель, присылают к тебе литовских гонцов видеться, а ты, напившись пьян, так дуруешь и нас, царского величества дворян, так позоришь! Нам с тобою драться не честь, а кликнем с караула стрельцов и велим тебя опозорить, если уже ты сам над собою чести держать не умеешь; завтра же над тобою тесноты прибудет, и вперед так напиваться и дуровать не станешь». Струсь рассердился еще больше, рвался к сабле; польский гонец говорил приставам: «Мы его давно и в Литве знаем: как напьется, то не знает сам, что с сердца делает». После этого не велено было Струсевых пахолков пускать на торг ни за чем, а для покупки велено посылать стрельцов, с кабака покупать ничего не велено и приставам запрещено ходить к нему; если же литовские пахолки станут с стрельцами о чем-нибудь задираться, то стрельцам велено их бить ослопами.
