— Таскают чего? — предположил Петька. Пока отец рассуждал вслух, он разлил по кружкам чай, себе и Ваське, и теперь громко хлебал, показывая домашним, что он второй мужик в доме.
— Именно! — подтвердил Мыкола. — Умный парень у нас растет, мать! — громко объявил он так, чтобы гремевшая посудой за гру́бой жена услышала. И глянул с прищуром на сына. Тот явно гордился похвалой отца. — Ездят, значит, ры́скатели эти всякими ебенями… — продолжил Мыкола о деле, — ездят… и тут, хуяк, потерялись! И откуда ихним знать, где они на этих двухстах километрах потерялись?
Петька с тупым видом почесал в загривке.
«Нет, всё-таки, долбоёбом растёт пацан…» — подумал про себя Мыкола, вставая с кресла.
— Собирайтесь! Идём в засаду садиться. Только это… Васька, давай, оденься как подобает… — (Васька глянул на главу семейства испуганно и часто закивал.) — Петька, отдай ему своё ружьё, а сам бери мою «Сайгу». Всё, пять секунд на сборы!
Через час Мыкола с сыном Петькой и его дружком Васькой (кем Васька приходился ему, Мыколе — невесткой? невестом? снохой? или снохом? — Мыкола затруднялся определить) сидели в чащобе, глядя прямо на дорогу на Тауруп, с которой выворачивали следы нескольких пар колёс. Дорога просматривалась примерно на полкилометра, и дальше опускалась за пологий бугор и терялась из вида. До Таурупа отсюда было километра четыре. Поперёк, прямо перед засадой, лежала другая дорога, вправо по которой через два километра был хутор Исаевский (там дорога становилась улицей Юбилейной), а влево, через четыре километра — посёлок Благополучненский (там дорога превращалась в улицу Степную). Если двигаться по дороге дальше, за Благополучненский, ещё километра три, там будет хутор Красная Поляна (и дорога там станет улицей Дружбы). Оба некогда населённых пункта, и Исаевский, и Благополучненский, и стоявшее чуть раньше и левее последнего село Таврическое, мимо которого гости из-под Екатеринодара тоже проезжали, были необитаемы. «Кабанчики» там не селились, боясь крепкого семьянина и хозяина Мыколу. Отловить кого-то можно было только в Красной Поляне, или в Красном, или в Шкýринской. Но там везде поблизости другие такие хозяева живут, которые «кабанчиков» ловят, с которыми Мыкола старался поддерживать добрососедские отношения. Мыкола, конечно, туда захаживал, но сильно не наглел. В Кущёвке — там воронка и одни развалины; есть несколько домов вдоль бывшей федералки, но «кабанчики» там не живут, — огороды не родят, да и по дороге, случается, ходят всякие лихие люди. Тот же Мыкола и ходит. Иной раз случается Мыколе изловить «кабанчика» дикого, отбитого на всю голову, но с такими всегда бывают трудности, — отбитого не зашугаешь, только вязать и палкой гнать до самого сарая; да и больные они обычно все, и не только на голову. Из ры́скателей «кабанчики» плохие, — такого даже если под замок посадишь, он возьмёт да убежит, и беды наделает… Нет, этих только на солонину да в лéдник. А вот добра с них Мыкола точно возьмёт. И устроит всей семье праздник.
Мыкола решил выбрать именно это место из расчёта на то, что в каком бы направлении ни двигались ры́скатели, на идеально ровной и прямой дороге на расстоянии до трёхсот метров (профессиональным снайпером Мыкола не был и трезво оценивал свои возможности) они будут как мишени в тире. В тирах Мыкола, конечно же, не бывал, но и совсем уж неучем не был. С малых лет — а было ему полных тридцать три — Мыкола собирал оружейные журналы и знал, что такое тир. Несмотря на острый дефицит патронов, Мыкола регулярно устраивал с сыном импровизированные стрельбища на таких вот дорогах, где стрелял по самодельным мишеням.
Он залёг в глубине чащобы, за поваленным ураганом деревом, устроив удобную подстилку из принесённого с собой каучукового коврика, предварительно расчистив обзор от мешавших веток. Петьку и Ваську, переодевшегося в нормальную мужскую одежду, Мыкола усадил впереди и правее так, чтобы по его команде они могли незаметно для назначенных «подвижными мишенями в тире» ры́скателей перебежать через дорогу в молодой лес, что вырос на поле уже после Войны, и, сделав по лесу крюк, зайти ры́скателям во фланг.
Велосипедисты показались минут через двадцать. Двое. Ехали со стороны Таурупа. Мыкола посмотрел на них через оптику. Оба в староармейском камуфляже, — один — светловолосый со светло-русой бородкой, в выгоревшей на солнце и застиранной «Берёзке»; другой — чернявый, без бороды, в зелёно-коричневом «дубке»; ехали рядом и о чём-то говорили.
— Батя… — начал было Петька, но Мыкола, не шевелясь, сквозь зубы процедил:
— Вижу. Тихо!
Петька замолчал и замер. Васька же при Мыколе всегда был тише воды.
Скорость у велосипедистов была небольшая, но сразу не остановятся, да и руки заняты. А Мыкола — вот он, сидит за деревом, смотрит на них в прицел СВД.
«Грохну обоих — как узнаю, чего они по ебеням круги нарезáли? — размышлял Мыкола. — Другие-то могут и не приехать… или приедут толпою, и я тогда не при делах…»
Велосипедисты приближались. Вот до них уже 250 метров… вот 200… вот 150…
«Нет. Одного надо подранить и допросить», — решил про себя Мыкола, навёл прицел на чернявого и выстрелил.
Тремя минутами позже, недалеко от хутора Тауруп Второй, в километре к западу от хутора Исаевский
Шава умирал.
У него не было надежды на чудо, — в чудеса Шава не верил, — он слишком хорошо знал Смерть, чтобы на что-то надеяться. Он часто её видел, встречался с ней, узнавал её. Смерть иногда одаривала Шаву своей жуткой бледной улыбкой, подмигивала, флиртовала с ним, но лишнего до времени себе не позволяла. И вот время пришло. Костлявая легла рядом с Шавой на обильно политую его кровью мягкую парную землю, крепко обняла, прижалась холодным костлявым телом, принялась шептать что-то на ухо, — Шава не разбирал её слов. «Подожди, — мысленно просил он Смерть. — Подожди. Я уже твой, я
