Читаем без скачивания Голый король шоу-бизнеса - Марина Серова

Геннадий, видимо, решил скрыться на своем «Фольксвагене», но планом его не дано было осуществиться. Я нажала на курок. Звук выстрела слился с протяжным, отчаянно-громким криком. Геннадий повалился на землю, и тут уже Папазян вместе со своим напарником настигли его, и на руках Геннадия защелкнулись наручники.

Геннадий орал, не переставая, и все пытался дотянуться руками до простреленной ноги, но в наручниках это сделать было трудно, и ему ничего не оставалось, как беспомощно голосить.

– Ну что, подгоняй машину, – обратился Папазян к своему товарищу. – Не на руках же его тащить, он, гад, тяжелый небось.

– Сейчас подгоню! – весело отозвался оперативник и быстро пошел по дороге.

Я встретилась взглядом с Гариком. Тот улыбнулся белозубой улыбкой и произнес:

– Молодец, Таня-джан. Хвалю.

Затем он склонился над киллером.

– Ну что? – спросил он Геннадия, поднимая его голову за рыжий чуб. – Показания давать будешь на того, кто тебя нанял?

Рыжий киллер исхитрился и в наручниках изобразил перед Папазяном очень неприличную комбинацию, означавшую, что показания он давать отказывается. Гарик, разозлившись, пнул его в бок. Гена взвыл и снова попытался ухватиться за больную ногу.

– Ничего я давать не буду, понятно? И подписывать ничего не буду! И вообще говорить ничего не буду. Все разговоры теперь только с моим адвокатом.

Проговорив все это, он бессильно опустил голову на землю и закрыл глаза. На лбу у него выступили крупные капли пота, он тяжело дышал, а кровь из ноги струйкой сочилась через джинсы. Больше он не произнес ни слова.

– Ладно, – вздохнул Папазян. – В городе поговорим.

– А с этими что? – кивнула я в сторону дачи.

– Как что? С нами поедут, – уверенно ответил Папазян. – Свидетелями будут, протокольчик составим, они подпишут... Так что иди подгоняй их – и сюда.

Я вернулась на дачу. Марина с Гольдбергом уже поднялись с пола. Анатолий пересел на стул, а подрагивающая от пережитого страха и напряжения Марина сидела у него на коленях. Анатолий нетвердой рукой обнимал ее за плечи и пытался успокоить.

– Собирайтесь, поехали, – просто сказала я.

– А... с этим что? – испуганно спросила Марина. – Его убили, да?

– Как бы не так, – усмехнулась я. Была охота связываться! – Слышали, как он голосил? Ну, ходить не сможет какое-то время, подумаешь, важное дело. Зато прыти у него явно поубавится.

Геннадия уже загрузили в милицейский «уазик», Марину с Гольдбергом я любезно посадила в свою машину, и все мы отправились в Тарасов.

Рыжего Гену Полесникова поместили в больницу, где в тот же вечер из его ноги благополучно извлекли пулю. Папазян выяснил, что Гена в сознании и в принципе может давать показания. Но Гарик совсем не был уверен в том, что Гена заговорит и сдаст заказчика убийства Карпинского. А без его показаний все обвинения теряли смысл.

– Надо бы его прессануть, – посоветовала я.

– Надо бы, – вздохнул Папазян. – Но как ты его в больнице прессанешь? Если бы он у нас в КПЗ сидел, тогда без вопросов. А так он больной, пациент, понимаешь!

– Все равно мне кажется, что давить на него нужно именно сейчас, – стояла я на своем. – Когда человек болен, он слаб не только физически, но и морально. Он становится куда более уязвимым. И вот сейчас, когда он деморализован, и нужно применить воздействие, ну, конечно, не физическое, учитывая его послеоперационное состояние, а психологическое. Да я думаю, это будет несложно, Гарик. Давай я тоже поеду с тобой в больницу, постараемся дожать его вместе.

– Я бы с тобой вместе лучше занялся чем-нибудь другим, – усмехнулся Папазян, – но уж никак не выбиванием показаний из киллера. Кстати, что ты там говорила насчет сауны?

– Я говорила, что сперва нужно закончить дело, – твердо напомнила я. – А потом все остальное. И чем быстрее мы добьемся показаний от Полесникова, тем быстрее произойдет все остальное.

Папазян пару секунд помолчал, потом резко поднялся и произнес:

– Поехали!

Городская клиническая больница номер восемь, в которой лежал Геннадий под надежной охраной милиционеров, находилась в одном из центральных районов Тарасова, возле Волги. Папазян, сидевший рядом со мной в машине, был сосредоточен. Он не шутил, не балагурил и не препирался со мной, а с самым серьезным видом что-то обдумывал.

«Наверное, как мы с ним в баню пойдем», – мысленно хмыкнула я, но вслух ничего говорить не стала – все-таки мероприятие предстояло серьезное. Это я про киллера, а не про баню, разумеется.

Полесников лежал в отдельной крохотной палате, нога его была забинтована. Лицо бледное, осунувшееся и какое-то безразлично-усталое. В вене правой руки торчала игла от капельницы. Вместе с нами в палату вошла и медсестра, посмотрела на капельницу и сменила флакон.

– Постарайтесь не очень долго, – бросила она нам. – Все-таки человек после операции.

По лицу Папазяна скользнула усмешка, но он очень любезно пообещал сестре не травмировать психику больного. Мы сели на стулья возле койки, и Папазян обратился к Геннадию:

– Ну что, Полесников? Не надумал нам рассказать, кто тебя нанял для убийства Карпинского и как все произошло?

Геннадий молчал. Папазян повздыхал, потом склонился над киллером и сказал:

– Пойми, Гена, отпираться-то бессмысленно. В лесу на поляне, где повесили Карпинского, следы от твоей машины. Взяли тебя со стволом, да еще в перестрелке, при попытке убийства сотрудников правоохранительных органов. Я уж не говорю про Гольдберга с его бабой и про нее, – он кивнул в мою сторону.

Геннадий зашевелился. Видимо, это причинило ему сильную боль, потому что он не сдержался и застонал.

– Ты вот здесь лежишь, стонешь, – подхватил Папазян, – ногу тебе прострелили... А хозяин твой сидит себе в теплом местечке и радуется. Ты что, Гена, думаешь, он пошевелится, чтобы что-нибудь для тебя сделать? Думаешь, адвоката лучшего для тебя наймет, да? Чтобы наказание тебе смягчить или вообще отмазать... Так вот, не будет этого, Гена! И ты сам это прекрасно понимаешь. Ему вовсе не нужно светиться и афишировать дела с тобой! Так что он будет от всего открещиваться. И без твоей помощи нам его не посадить, Гена. Неужели тебе самому охота сидеть в то время, как он будет на свободе при деньгах и положении?

Геннадий тяжело дышал, уставившись в одну точку и периодически постанывая.

– А тебе за помощь правоохранительным органам – смягчение вины, совсем другое отношение и прокурора, и судьи, – продолжал Гарик. – Учтут состояние твоего здоровья, да еще и адвокат постарается – не заметишь, как на свободу выйдешь!

Геннадий чуть не всхлипнул от столь привлекательной перспективы, однако он не мог не понимать, что все соловьиные трели Папазяна, конечно, несколько преувеличены. Тем не менее не мог не понимать и того, что его-то вина доказана, что ему не отвертеться, и срок, какими бы ни были смягчающие обстоятельства, он получит.

– Гена, – вступила я в разговор. – Сидеть тебе будет намного приятее, если ты будешь знать, что твой хозяин также получил свое. Разве не так?

Геннадий не ответил, о чем-то сосредоточенно размышляя.

– Плохо мне, – наконец проговорил он. – Больно, и температура, кажется. Соображаю плохо...

– Так это мы сейчас исправим, – засуетился Папазян, – сейчас сестричку кликнем, она тебе укольчик сделает, обезболивающее там, жаропонижающее, все дела... Будешь, как огурчик!

И он пошел в коридор за сестрой. Та пришла хмурая, потрогала лоб Полесникова, пощупала пульс, затем ловко сломала ампулу и ввела Геннадию какое-то лекарство.

– Может быть, отложите разговор? – обратилась она к Папазяну. – Ему бы поспать не мешало.

– Потом поспит, милая, потом, – чуть приобняв сестру за талию, ласково проговорил Гарик. – Не можем мы разговор прекратить, уж очень важный он у нас, понимаешь? Мужской такой разговор, серьезный.

Медсестра покосилась в мою сторону, вздохнула и сказала:

– Что ж, раз Владимир Сергеевич разрешил, я запрещать не могу. Но все равно постарайтесь недолго.

Владимир Сергеевич был лечащим врачом Полесникова, именно с ним разговаривал Гарик перед тем, как мы вошли к Геннадию, именно его Папазян убедил в необходимости беседы.

Сестра вышла из палаты, Геннадий лежал, прикрыв глаза.

– Ты не засыпай, Гена, не засыпай, после отоспишься, времени у тебя предостаточно будет, – скороговоркой заговорил Гарик, трогая Полесникова за плечо. – Давай сперва показания запишем, вот я уже и протокольчик приготовил.

Он достал заготовленные белые листы и устроил их у себя на коленях, приготовившись слушать. Полесникову вроде бы стало полегче, дыхание его выровнялось, и взгляд был уже не такой затуманенный и страдальческий.

– Хорошо, – хрипловато проговорил он. – Пишите...

Гарик щелкнул авторучкой.

– Убить Карпинского мне действительно приказал Коновалов, – начал Полесников. – Он был должен Карпинскому почти пол-лимона баксов, а отдавать, естественно, не хотелось. А Карпинский в последнее время стал настойчиво требовать бабки. И главное, сорок процентов акций на его сестрицу были оформлены. Это он специально подсуетился, чтобы самому не светиться. Он же сам кому только не был должен! А так – надежно вложил капитал, и взятки гладки. Вот Коновалов и думал, что он не скоро бабки назад потребует. Но у Карпинского какой-то новый план возник, новый бизнес-проект, и ждать он не собирался. В последний раз между ними очень крупный разговор состоялся, Карпинский прямо сказал, чтобы деньги были, иначе он сделает так, что Коновалов лишится своей доли и останется с голой задницей. Коновалова такое положение, конечно же, не устраивало. Вот он и принял меры.