— По-моему, люди в нашем положении должны держаться вместе, — сказал Грайс Спаскоку.
Тот с натянутой улыбкой пообещал вникнуть в «Обвинение» и дать знать Грайсу. И, когда Грайс и Инсент уже были в дверях, спросил:
— А кто это с тобой?
— Он приехал издалека, очень издалека, причем по-настоящему, — ответил Грайс, зная, как его слова подействуют на Спаскока. Тот немедленно вернулся к своему столу и начал читать «Обвинение».
— Ой нет, — комментировал он текст вслух, тяжело вздыхая, — нет, нет… это вообще-то не по делу… а это и вовсе безумие… а это из рук вон…
А потом зазвонил телефон, звонили самые разные его коллеги, занимавшие и высокие посты, и не очень, — а некоторые — ну самые высокие, — и Спаскок по содержанию каждого из этих очень интересных разговоров, как будто совсем на другие темы, безошибочно догадался, почему он просто обязан дать ход этому иску Грайса.
— Да, читаю как раз сейчас, — захлебываясь, отвечал он всем по очереди, причем каждый из собеседников при этом бросал что-то вроде: «Грайс, ну ты его знаешь, это наш коллега, притащил мне экземпляр своего "Обвинения"». — Да, может, все это правда, я ведь не спорю, текст очень захватывающий, я уверен, но… да, хорошо. Ладно. Понял тебя. — И снова вздыхал.
— Но, конечно, — ныл Спаскок после двадцатого звонка, сидя в одиночестве в своем офисе, — мы не можем же все быть?.. — И, конечно, не все они были, но каждый задавал себе вопрос, а вдруг когда-нибудь что-то такое сделал или сказал?.. А те, кто были, те не знали, до какой степени Сириус их считает агентами «спящими» или хотя бы дремлющими; или же на самом деле они активно участвуют в подрыве Волиена каждый в доступной ему сфере; или, скажем, близко общаются с каким-то тайным инструктором Сириуса.
Итак, делу Грайса будет дан ход. Грайса лихорадит от радости. Именно его радость возмущает его товарища и союзника. Конечно, по всей справедливости Волиен «должен быть раз и навсегда разоблачен и приведен к барьеру истории», по мнению Инсента, — в целом состояние его здоровья стало намного лучше, хотя некоторые фразы все еще легко сбивают парня с толку; но любая чужая радость, по любому поводу, вызывает у него подозрения, так уж он устроен. Единственная понятная ему радость — это его личный мазохизм при размышлениях о собственных недостатках. В сущности, неодобрение им Грайса — своего рода зависть. Есть свидетели, что Инсент бормотал, когда Грайс, корчась от радости, вносил в свое «Обвинение» очередной факт, обличающий лицемерие Волиена: «Грайс, да ведь я сам часто поступал намного хуже!»
В своем послании AM 5 с Мотца просит разрешения перевестись сюда: в нем «прорезался», по его собственному выражению, интерес к наблюдению за фарсом.
Ох, Клорати, — пишет он, — как трудно терпеть этих восхитительных мотцанцев! Они делают только то, что неизбежно даст какой угодно, но вещественный результат. Все, что они говорят, основано исключительно на «самой жизни». А теперь, когда уехал губернатор Грайс, вместе с ним исчезли те знаменитые «несоответствия», слушая которые я привык получать такое удовольствие. Из них осталось только одно, — а именно: эти мотцанцы, хотят они того или нет, но они те же сириане. Их спасает полнейшее отсутствие воображения, их ход мысли таков: «Мы хорошие. Мы сириане. Значит, Сириус хорош». Они готовятся к вторжению Сириуса с таким же воодушевлением, с каким обрабатывают какой-нибудь участок пустыни, превращая его в поселение. После общения с Грайсом они теперь уверены, что Волиен не обойдется без их руководящих указаний. Когда я позволил себе предположить, в своем эксцентричном стиле, который я тут достаточно отточил, чтобы не поддаваться их торжественным манерам (и который, естественно, вполне закономерно вызывает их недоверие), а вдруг на Волиене не все такие, как Грайс, у них остекленели глаза: они мыслят совершенно одинаково, поскольку все «закалены в огне» (простите мой пафос) своих общих трудностей, так что представить себе не могут такую планету, на которой жители все разные. Клорати, спасите меня, позвольте переехать на Волиен!
На что я ответил следующим посланием:
Я допускаю, что Вы сами не отдаете себе отчета, но сам этот Ваш «эксцентричный стиль», нарочитая полускрытая насмешка, «наслаждение» и есть точно такое же потакание, уступка в душе своей потенциальной склонности к анархии, которая послужила причиной того, что целое поколение волиенцев из высших кругов стали (в той или иной степени) агентами Сириуса. Вы не чувствуете сходства в тональности, в «нюансах». Помню, я сам читал лекции, которые Вы посещали, как раз об этом периоде на Волиене, поскольку он хорошо иллюстрирует законы появления внутренней неудовлетворенности, измены. Вы помните ту лекцию, которая называлась «Потому что если достигнут успех, никто не смеет назвать это предательством»? Очевидно, не помните. Не для того вы направлены агентом Канопуса в этот (скажу честно) не самый привлекательный уголок Галактики, чтобы развивать свой вкус к изучению исторической аномалии. Которая, кстати, почти всегда является результатом самомнения, — и не случайно, что именно тот класс общества Волиена, который по своему воспитанию считал себя естественными правителями страны, был обучен этой глубокой и всеобъемлющей легкости мышления — гордости тех, кто считает себя лучше других. Из гордости проистекает удовольствие, которое дает наблюдение за аномалиями, всегда сопровождающими столкновение планет. Ладно, я считаю, что до определенной степени этот эксцентричный стиль можно допустить, он даже необходим, если есть желание избежать депрессии и упадка духа, которые неизбежно возникают, как подумаешь, с каким расточительством Галактика, или, как говорят волиенцы, природа свое возьмет. Но стоит хоть на один шаг выйти за пределы этого некоторого допущения, и начинается презрение к окружающим, и вскоре уже станешь раздуваться от радости — вот, мол, какой я умный. Агент AM 5 из КАНОПУСА! Будьте добры выполнять свою работу в соответствии с полученным заданием и уймите свое веселье при исполнении служебных обязанностей! Между прочим, согласно расписанию, Вам предстоит явиться на Волиен вместе с армиями завоевателей-мотцанцев, но не воображайте, что при этом Вам представится много возможностей повеселиться.
В ответ на этот выговор или, скорее, напоминание мне пришло сдержанное признание, что выговор был своевременным.
По делу Грайса прошло предварительное слушание. Спаскок, в последнем приступе профессионального негодования, формально признал, что этот иск следовало бы отклонить. Разговор происходил в небольшом зале вне помещения суда общей юрисдикции. Присутствовали Спаскок, трое экспертов-консультантов, Грайс, Инсент, несколько судейских чиновников. Все эксперты-консультанты не скрывали своей неловкости.
— На чем вы основываете свое «Обвинение»? — спросил главный эксперт.
— На первой статье нашей Волиенской Конституции, — сказал Грайс. Он стоял, выпрямившись, с горящими глазами, и явно чувствовал себя Воплощением Суда Истории над Волиеном.
— Прошу зачитать эту статью.
— «Волиен гарантирует защиту всех граждан и материальное обеспечение их в соответствии с современным уровнем разработки своих природных ресурсов и с развитием и ростом знаний о природе законов Волиена и законов динамики развития общества Волиена».
Грайс вслушивался в эти слова, как будто каждое из них было обвинением, с которым все должны согласиться, и с торжеством ждал.
Трое экспертов-консультантов старались не встречаться взглядами друг с другом.
Спаскок сказал:
— По моему мнению, сплошной бред.
— Почему, Спаски? — потребовал ответа Грайс. — Прости, я хотел сказать, господин защитник. Или Волиен отдает себе отчет в том, что он — она, империя, — оно, государство, заявляет, или не отдает. Какой смысл в Конституции, если считать смешным сам вопрос, следует ли ее вообще чтить?
У Инсента был совершенно несчастный вид.
— Ну да, все мы это знаем, но…
— Что именно ты знаешь? Эта конкретная статья, ключевая статья всей Конституции, поставлена первой потому, что когда основной закон пересматривали, оказалось, что прежнее законодательство вообще никак не учитывало современный уровень развития социологии и психологии. И тогда законы были аномалией, а уж теперь — тем более.
— Одну минуточку, — вмешался главный эксперт. — Кто такой Волиен в этом контексте? Конкретно кто или что есть оно — которое «гарантирует»?
— Очевидно, правительство.
— Это не так просто, согласен? — заговорил Спаскок. — Правительства приходят и уходят. Тогда означает ли в данном случае «Волиен» неких постоянных официальных лиц?
