Читаем без скачивания Сентиментальные агенты в Империи Волиен - Дорис Лессинг

Вот в каком интерьере начались сегодня судебные прения.

Присяжные Грайса сидели по одну сторону от судьи, в ложе на высокой платформе. В целом их настроение было даже более непристойным, азартным, чем то, какое охватывает часто граждан в предкризисные периоды, одеты они были кто во что и в целом производили впечатление веселого цинизма. Когда их опрашивали одного за другим, стало ясно, что далеко не всех волнует это дело. Примечательно, что одна здравомыслящая и привлекательная молодая женщина делала попытки отнестись к делу ответственно. Возле них вертелся Инсент, пытаясь настойчивыми взглядами и улыбками создать у них впечатление серьезности иска. Он присутствовал в официальном статусе адъютанта Грайса. Возле него терся Кролгул, который, когда несчастный Спаскок обратил внимание на его присутствие и выразил свой протест, просто облачился в мантию судебного чиновника таким образом, чтобы высмеять поведение защитника, и тут же обратился к несчастному с единственным, почти ласковым вопросом: «Шпион?»

Грайс, вместе со Стилом, разместился на платформе прокурора.

На скамьях для публики собралось около сотни горожан.

В роли судьи выступал Спаскок, который небрежно объявил заседание суда открытым, предварительно с хмурым сарказмом осмотрев перепачканный потолок и две стены с грубо закрашенными прежними «членами» Волиена.

— Одну минуточку, — потребовал Грайс, — а где же ответчик? — Действительно, на той стороне зала, где полагалось сидеть ответчику, была пустая платформа и несколько пустых кресел.

— Поскольку оказалось невозможным решить, кто или что такое Волиен… — протянул Спаскок и позволил себе улыбнуться, когда Кролгул указал на потолок, на котором лица «волиенов» все до одного были заляпаны белой краской.

— Волиен — это тот, кто давал обещания своим гражданам, в своей Конституции, — сказал Грайс.

— Это так! Это верно! — послышалось со скамей публики, и энергия этих возгласов заставила каждого присутствующего внутренне собраться. Что касается присяжных, они хмуро обводили глазами аудиторию; ибо явно были настроены «посмеяться».

Донеслось ворчание одного-двух голосов:

— Ну, если дело пойдет всерьез, это будет одна скука. Я смоюсь. — И все в таком роде.

Все однако остались, похоже, под влиянием молодой женщины, статус которой среди присяжных был тут же легализован — ее выбрали председателем жюри присяжных.

— Ну ладно, вперед, Грайс! — провозгласил Спаскок. — Каков первый пункт «Обвинения»? Давай, изложи свои претензии!

— Я обвиняю Волиен в том, что я не получил — а я на настоящем суде представляю всех граждан Волиена — существенных знаний, касающихся нашей главной человеческой сущности, каковые сведения могли бы дать нам возможность избежать определенных ловушек, куда мы вполне реально можем попасть и…

(При сем прилагаю для вас экземпляр «Обвинения».)

Грайс все это прочитал вслух — согласитесь, документ нельзя назвать незначительным, — твердым сильным голосом, поднимая глаза при ключевых словах, чтобы взглянуть на присяжных, которые молчали, придавленные перспективой серьезного, а не развлекательного зрелища.

Женщина, которую звали Аритамея, как только ее избрали председателем жюри присяжных, приняла материнский покровительственный вид и теперь едва сдерживала раздражение.

Наконец Спаскок спросил:

— И все это — твое первое обвинение, так? Отлично, где же твои свидетели?

Грайс тут же сделал знак Инсенту, который, в свою очередь, сделал знак в сторону закулисья, и служитель суда вкатил столик на колесиках, нагруженный огромным количеством книг — там было не меньше ста пятидесяти томов.

— Вот мои свидетели.

Наступило долгое мрачное молчание. Спаскок смотрел со своего трона вниз на кучу книг, присяжные разглядывали «свидетелей» скептически, а со скамей публики донеслись громкие вздохи.

— Вы предполагаете, что мы должны прочитать все эти книги? — спросил Спаскок со слабым сарказмом, обязательным в такие минуты, когда вершилось правосудие.

— Вовсе нет, я сам подведу итоги.

Стоны раздались в зале — от одного края до другого.

— Прошу соблюдать порядок, — сделал замечание Спаскок.

— В нескольких словах, — успокоил собравшихся Грайс. — Это вполне реально. Тема не трудна для понимания и не затемнена… Я могу продолжать? Отлично. Человек как животное, недавно эволюционировавшее из стадного образа жизни, из групп в пределах стада, стаи, отрядов и кланов, не может теперь существовать без них, и легко заметить, что он стремится найти для себя группу и вступить в нее, неважно, какая это группа, потому что он…

— И она, — подсказала Аритамея.

— …И она должны быть в группе. Когда молодое животное — прошу прощения, особь — покидает семейную группу, он или она ищет другую. Но особи не сказали, что же такое она ищет. Ее должны были проинформировать: «Ты будешь метаться в поисках группы, потому что без нее тебе будет некомфортно, потому что ты не можешь отречься от миллионов В-лет эволюции. Ты ищешь вслепую, и ты должен знать, что, оказавшись в группе, будешь вынужден вертеться вместе со всей группой, чтобы группа была цельным единством, примерно как рыба не может отказаться подчиняться движениям своей стаи или птица — подчиниться схеме, отработанной ее стаей». Эта особь совершенно не вооружена, не имеет защиты и может быть проглочена целиком каким-то набором идей, которые никак не связаны с реальными данными о движущих силах общества. Эта особь…

Аритамея спросила, пояснив сначала, что добивается всего лишь точности в выражениях:

— Одну минутку, дорогой, но не хотите ли вы сказать, что молодые люди любят общество своих сверстников?

— Да, если желаете выразить эту мысль такими словами, — сказал Грайс, показывая всем своим видом, что, по его мнению, она не дотягивает до ожидаемого уровня.

— Но ведь это общеизвестно, верно ведь, милый? — заявила женщина и достала вязанье.

— Хоть все это и знают, однако никто, тем не менее, не сделал следующего шага вперед, — твердо ответил ей Грайс и поднял брови при виде сверкающих спиц, направив настойчивый взгляд на судью. Спаскок наклонился вперед, в свою очередь поднял брови и заметил:

— Прошу меня простить, но заниматься посторонними делами во время судебных слушаний запрещено.

— Запрещено так запрещено. — И она спокойно убрала большие мотки шерсти, спицы и все прочее в свой ридикюль, а весь зал, замерев, наблюдал за этим процессом. — Хотя лично мне вязанье помогает сохранять спокойствие.

— Но не нам, — съязвил Спаскок. — Вы не возражаете, если я вам сообщу, что мы рассматриваем серьезное дело?

— Я думаю, что раз вы судья, то можете говорить все, что вам угодно, — ответила Аритамея. — Но я хотела бы знать вот что: я имею в виду, говоря вашим языком, я желаю кое-каких разъяснений. И я уверена, что выскажу общую мысль… — Тут женщина огляделась и заметила, что как минимум четверо из присяжных заснули, а остальные клюют носом. — Проснитесь, — приказала она.

— Да. Проснитесь, — повторил Спаскок, и присяжные пробудились.

Инсент подошел к ним вплотную:

— Вы понимаете, какое это важное дело? Этот конкретный пункт? Вы понимаете, как он жизненно важен?

Заговорила председатель жюри присяжных:

— Когда я уходила из дома, помнится, мама мне говорила: «Смотри, не попади в дурную компанию». Именно этому, видимо, и посвящены все эти ваши тома? Прошу прощения, я совсем не хочу вас обидеть, — обратилась она к Грайсу.

— Ну, самая суть именно эта, но вопрос в другом: говорили ли вам, что вы являетесь стадным животным и, больше того, нравится вам это или нет, вы должны соглашаться со всеми идеями вашего стада?

— Разве для этого надо столько слов? — изумилась женщина. — Дело в том, что я встречалась со всякими мальчиками и девочками, особенно с мальчиками, конечно, — тут она улыбнулась, ответом ей были терпеливые улыбки всех присяжных, — но я долго не соглашалась с их идеями. Они не представляли ничего значительного.

— Мадам, какая вы счастливая, — мрачно заметил Спаскок, и его тон заставил всех в зале направить взгляды туда, где он сидел, в изоляции на своем троне.

Наступило долгое молчание, в котором послышалось — было то шипение или выдох? — одно слово: «шпионы»… Но когда мы все посмотрели на Кролгула, чревовещателя, он стоял, с сардоническим видом прислонившись к стене, складки его черной судебной мантии обвисли, как мокрые крылья. Шпионы… это слово если кто не бормотал, то думал, и в воздухе стояло шипение.

Шпионы — тема каждой второй статьи, каждой радиопередачи, каждого плаката и популярной песни. Вдруг население (не только Волиена, но и двух «членов», у него еще оставшихся) стало смотреть на администрацию Волиена и удивляться, что это за психическая эпидемия, которая склонила к этому преступлению, как иногда казалось, весь правящий класс.