Читаем без скачивания Трудная любовь - Лев Давыдычев

Строки настораживали, пугали. Николай ежился, будто на него со всех сторон смотрели чужие насмешливые глаза.

«Если примирение не состоялось, суд выносит определение, в котором указывается, что ввиду недостижения примирения производство дела в народном суде считается законченным».

Дальше — областной суд. Снова все сначала. Стыд и позор. Позор и стыд. Набьется полная комната любителей скандалов.

Но в конце концов Николай признал свое поведение абсолютно безупречным. Временами он даже боялся за Ольгу: ведь как ей будет неудобно перед людьми.

В эти дни он перебрал в памяти все сколько-нибудь заметные события своей жизни и убедился, что жил правильно.

Из детства он помнил немногое. Отец с матерью жили дружно, ссорились редко. Оба работали, в субботу и воскресенье принимали гостей или ходили в гости. Сына вроде бы не баловали, он никогда не капризничал, никому не мешал, и родители везде водили его с собой. Случалось, что он забавлял взрослых, рассказывая относительно приличный анекдот, услышанный от отца.

Хорошо запомнил Николай сестру матери, Зинаиду, молодую, вызывающе красивую женщину, которая дома ходила всегда полуодетой. Затаив дыхание. Николай по утрам следил, как она мылась до пояса под краном. Ее широкая, белая как мрамор спина постепенно становилась розовой. А он томительно ждал, когда она повернется к нему. Он и теперь видел ее.

Смерть матери Николай помнил плохо. В памяти осталось ее бледное, чуть синеватое, обиженное лицо, когда она лежала в гробу. Вернувшись с кладбища, сели за стол, навалились на еду, пили, ели, кричали, пели тоскливые и разухабистые песни. Отец молчал.

С тех пор он каждый вечер возвращался домой, едва держась на ногах. Часто заходили друзья, говорили одно и то же:

— Жениться тебе, Саша, надо. Без бабы, знаешь, как…

И отец отвечал всегда одинаково:

— К черту.

Летом приехала Зинаида, все такая же молодая, ставшая еще красивее. Она ходила по комнатам в распахнутом халате с полуоткрытой грудью и, усадив Николая на теплые, мягкие колени, спрашивала:

— Сыночком моим хочешь быть?

Николай вырывался из ее сильных рук, смущенный и встревоженный. Он и боялся и ждал, когда она снова обнимет его.

Уехала Зинаида раздраженная, даже не попрощавшись. Отец так и не женился, только изредка приводил домой женщин с ярко накрашенными губами. Николай не любил их потому, что отец отсылал его спать на кухню.

В квартире не прекращались разговоры о необходимости жениться, о том, что без женщины не проживешь. Пьяные друзья, гогоча, уверяли, что жена нужна, хотя она что-то вроде чемодана без ручки: и носить неудобно, и бросить жалко.

Николай слушал обоими ушами и не понимал, почему отец не оставил у себя Зинаиду.

На фронт отец ушел добровольцем и в сентябре сорок первого года погиб. Перед уходом в армию он устроил сына в ремесленное училище.

Военное время Николай пережил трудно. Тяжелая работа, постоянное недоедание и недосыпание привели его на базар. Тут он увидел, как по-разному живут люди. Одни за кусок хлеба отдают последнюю рубашку, другие спокойно ждут, когда к вечеру хлеб вздорожает. Одни получают домой похоронные, другие — пачками носят домой деньги. Одни ждут с фронта женихов, другие, позабыв мужей, хохочут с упитанными тыловиками.

Многому научился Николай. Он покупал продовольственные, хлебные и промтоварные карточки, отоваривал их, делясь с продавцами, остальное выгодно сбывал. Обулся, оделся, стал есть досыта.

В мае сорок пятого Николай расстался с рынком. Работал он мастером цеха, поступил в вечернюю школу, сообразив, что без образования далеко не пойдешь, но скоро не выдержал и бросил учебу. В партию ему посоветовал вступить редактор многотиражной газеты, куда Николай посылал небольшие заметки. Он чутьем догадался, что без партбилета хорошей должности не получишь.

Так оно и случилось. Ему вручили билет и назначили ответственным секретарем редакции. Информации Николая стали появляться в областной газете. Он узнал, что такое гонорар, и решил, что рожден быть журналистом.

Рано проснувшееся влечение к женщинам доставило ему немало неприятных переживаний. Он не пытался разумом охладить разбуженную кровь, а, наоборот, с острым любопытством следил, как беспокоит его страсть, искал книги, в которых заинтересовавшая его сторона жизни описывалась с явным откровением, жадно прислушивался к непристойным анекдотам, к сплетням о знакомых девушках.

Он лишь ждал случая, чтобы поближе узнать, что такое женщина, и каждое очередное влечение принимал за любовь. Всякий раз он понимал постыдность своих желаний, ходил, опустошенный, словно его публично разоблачили.

В цехе он пригляделся к одной работнице — полногрудой хохотушке Аньке, румяной, задорной, о которой шли сомнительные толки и победами над которой хвастались почти все парни. Николай пригласил ее в кино.

Прижавшись к Аньке, он не видел происходившего на экране. Всю дорогу он молча обвинял себя в трусости, а у крыльца обнял Аньку и поцеловал. Она удовлетворенно рассмеялась и прошептала:

— Нельзя — соседка дома. На той неделе приходи, она в ночную будет.

Губы у нее были влажные и горячие. Он испуганно ответил на поцелуй и быстро пошел прочь. Больше он к ней не приходил, сообщив приятелям, что она ему не понравилась.

Он не мог думать о женщинах иначе, как о существах, предназначенных для вполне определенной цели. Не зная их, он был уже развращен в глубине души. Встретив Ольгу, он на некоторое время преобразился, словно очистился, но, став мужем, отметил с насмешливым удивлением: «Вот как, оказывается, просто. А я мучался».

Чем дальше шла семейная жизнь, тем быстрее исчезало очарование, которое когда-то привлекло его в Ольге. Постепенно он обнаружил, что она ничем не лучше других красивых женщин.

Николай соглашался: может быть, он жил неправильно. Не в этом дело. Хуже ли других он жил? Вряд ли. Не важно, что скрывается в душе, в думах; важно, что человек делает. А если и бывало что-нибудь некрасивое — ерунда. С кем не бывало?

И вообще, вся эта история больше неприятна, чем страшна. Но если на людях ему еще удавалось сохранить невозмутимость, то дома он давал волю злости, ревности, оскорбленному самолюбию, а иногда и страху. Лишь надежда, на то, что и Ольга, может быть, страдает, доставляла ему некоторое удовлетворение, которое особенно усиливалось, когда Николай бывал пьян. Возвратясь домой, он рассуждал вслух, произносил против бывшей жены целые обвинительные речи. Он пил не потому, что этого требовал организм, как бывает с алкоголиками, а потому, что ничего не мог делать, даже читать. Стоило ему вспомнить, что сейчас он придет в свою пустую квартиру, и ноги сами несли его к ближайшему киоску или в пивную. После первого стакана он уже искал собеседника, охотно вступал в разговоры, разглагольствовал о подлости женского пола, воспевал холостяцкое житье и рыдал.

На работе Николай почти ничего не делал. Все казалось мелочным, ненужным. Он даже не читал «Смены». Случалось, что, переборов лень и равнодушие, он отправлялся на завод, расположенный где-нибудь на окраине города, но у входа в заводоуправление поворачивал обратно.

Однажды он провел день на кондитерской фабрике и не написал ни строчки. И действительно, — уныло отмечал Николай, — ничего не случилось: газета не стала ни лучше, ни хуже.

Работа опротивела.

И только иногда, вспомнив, что за строчки платят, Николай оживал. Он брался за телефонную трубку, обзванивал заводы, фабрики, учреждения и сдавал в секретариат информацию за информацией. Нужны были деньги.

Иногда, завидуя Валентину, он принимал деловой вид, но желание показать себя, трудолюбивым быстро проходило, и он со злорадством твердил себе: «А я не могу так». Под разными предлогами он перепоручал Валентину всю работу.

Всеми поступками Николая двигала злоба. Это он, Лесной, виноват в несчастье, свалившемся на голову Николая, хорошего, в сущности, человека! И Николай искал, ждал случая, чтобы доказать, каков он есть на самом деле, этот тип в белоснежной рубашке.

Как-то Копытов поручил Николаю написать передовую. Он обратился к Валентину, и тот на память перечислил несколько фактов. Николай написал передовую и сел к телефону. Если бы Лесной переврал хотя бы один факт!

Однажды Николай не выдержал, возвратил Валентину небольшую зарисовку о каменщиках, придравшись к пустяку, причем сразу же заметил, что неправ.

— Вы просто ничего в этом не понимаете, — сказал Валентин.

— Выбирайте выражения! — огрызнулся Николай. — Хорошо, я подпишу, вам же отвечать.

Его раздражала аккуратность Валентина. Сам Николай редко брился, ходил в старом, изрядно поношенном костюме, в больших неуклюжих валенках, в которых обычно ездил в командировки.

— Что с вами? — спросил Полуяров. — Подойдите к зеркалу. Не стыдно?