есть во мне, оно каким-то образом просто вытаскивает это. Не пробуждая во мне воспоминаний, не показывая мне жутких или грустных картин, не говоря обидных или прекрасных слов. Но каким образом я ощущаю, что это именно метод его общения? Это чувствуешь ты, чувствуют все на корабле. Двадцать человек как один. Мы знаем это, называем это одними и теми же словами, да и без слов нам друг с другом все ясно. Я вижу в твоих глазах то же самое.
Алексей почувствовал, что руки трясутся, зажал ладони между коленей, пряча от глаз друга то, чего спрятать нельзя. Их единство, то, чем они стали вместе за последний месяц полета — для этого уже не было слов. Этого не объяснить Земле, они не поймут. Для них первого контакта нет, для членов экипажа он вне сомнений. Михаил прекрасно понимал, о чем говорит Алексей. Слова, их всегда так мало и в то же время сколько ненужных конструкций из букв и обрывков смыслов они порождают прямо сейчас. Слова, которые ни к чему не ведут. То, как оно общалось с ними. Это больше, чем речь. Больше, чем что бы то ни было. Может это и есть откровения свыше, только о чем они? Что они дают, кроме внезапных эмоций и всепоглощающего чувства единения между небольшой горсткой людей, висящих в пустоте? Неужели они летели сюда для этого?
— Любовь, боль, ярость… — прошептал Алексей, глядя Мише в глаза. — А что ты чувствуешь чаще всего?
Михаил долго молчал, не отводя глаз, затем опустил голову и произнес:
— Мне страшно. Но ты ведь и так это знаешь.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Если бы аппаратура поймала сигнал, все бы разом стало проще. Но когда ты чувствуешь это внутри себя, какие доказательства предоставишь другому? Нет, экипаж в них не нуждался, их требовала Земля. Им нужно было понять, отчего задержка, почему корабль торчит в мертвом космосе, тратя драгоценные ресурсы и никто не в силах объяснить, что происходит.
Тебе не списать это на галлюцинацию, даже на массовую галлюцинацию. Это происходит здесь и сейчас. Каждый из двадцати человек уверен в том, что говорит. Они не просто верят, они уверены, хоть и измучены непониманием. Списать всё на эксперимент Земли не выйдет, слишком это глупо и бессмысленно отправлять их в полет, чтобы где-то на краю галактики экипаж мучался от необычных состояний, вызванных, например, неким препаратом. Бред же…
Но все это не похоже на речь. Оно напрямую передает одни и те же, доселе неведомые сигналы каждому из них. Единственная эмоция, кроме страха, что чувствует Михаил — любовь. Эмоция, которая, казалось, навсегда умерла после смерти дочери. А еще позже новое чувство заставило его сомневаться, что он вообще когда-то переживал любовь, что понимал истинное значение этого слова, о котором споры ведутся вечность. Неужели на их долю выпало первыми получить ответ на этот вопрос?
Когда все только начиналось, он внезапно понял, что любит Алису — он с ней был почти не знаком. К удивлению Михаила, когда он сам, не веря в то, что делает, заговорил с ней, она ответила взаимностью и проявила нескрываемую симпатию. А через неделю, Михаил понял, что по уши влюблен в биолога — Марию. Но Алису он любить не перестал.
Это нельзя было объяснить ни природной тягой, ни похотливым желанием. К мужской же части экипажа он ощущал братскую любовь, ему казалось, что с окружающими людьми он провел многие годы, преодолел множество невзгод, прошел длинный путь. Они чувствовали к нему то же самое.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Покинув комнату отдыха, Михаил медленно брел по пустому коридору станции, откинув все мысли. Он не думал куда направляется, ноги сами вели его. Обнаружил он себя на мостике, глядящим на черноту за панорамным иллюминатором.
— Поговори со мной, — прошептал Михаил. — Давай по-простому. Кто ты?
Чернота молчала.
— Давай же! Расскажи! — незаметно для себя его голос поднялся от шепота до крика. — Ты же там, я знаю…
За спиной послышалось тихое шипение: дверь отсека позади него открылась. Он развернулся и увидел Алису. Войдя в отсек, она остановилась у ступенек, ведущих к панели управления. Двери за её спиной сомкнулись.
Девушка смотрела на него влажными глазами, нервно сжимая и разжимая кулаки.
— Что-то случилось? — спросил Михаил. И вдруг понял, что сказал это слишком встревожено. Он ведь может напугать девушку. И с каких пор эти вещи так заботят его?
— Михаил Александрович, — дрожащим голосом сказала она. — Кажется, я смогла кое-что найти.
Михаил встрепенулся, сбежал со ступенек и приблизился к Алисе. Даже сейчас, в этот тревожный момент, он чувствовал с какой силой его тянет к ней. Он хотел прижать её к себе, вдохнуть запах волос, провести пальцами по тонкой коже её шеи. Чертов маразматик! Она тебе в дочери годится!
Михаил тяжело выдохнул. Взял себя в руки.
— Ты смогла понять, как оно общается?
— Не уверена, но, кажется, я что-то нащупала. Могу показать, пойдемте.
Девушка торопливо развернулась и вышла в коридор, Михаил последовал за ней. У своей каюты она попросила Михаила подождать, юркнула внутрь и появилась через минуту с черной папкой и планшетом в руках.
Они направились в комнату отдыха, где обнаружили скучающего Гену. Тот смотрел на копию картины, висящую на стене: Ремедиос Варо «Тревожное присутствие». Михаил недоумевал, кому пришло в голову повесить в комнату отдыха именно её. Она всегда казалось ему жуткой, но сейчас, бросив на неё мимолетный взгляд, он вдруг понял, что порожденный богатым воображением художницы образ как нельзя кстати передает нынешние чувства всего экипажа. Вспомнилось почему-то детство, поход с отцом в галерею. Не было там Варо, было много непонятных маленькому Мише картин. Он, конечно, без труда разбирал то, что там изображено, но не мог взять в толк, отчего редкие посетители так подолгу смотрят на какой-нибудь лес, некрасивый, по мнению мальчика, портрет женщины или на бушующее море. Отец много говорил потом об этих картинах, употреблял столько ярких эпитетов. Говорил о страсти, покое и даже любви. Он видел все это в мазках краски на холсте и делился с сыном, который в ответ лишь кивал, делая вид, что все понимает. С возрастом чувство прекрасного, равное отцовскому, в нем так и не выросло. А теперь, взгляни он на те же картины, изменилось бы что-то? За последний месяц он стал совсем другим. Они
