перекрёстку.
Минула зима
Сегодня Надя пришла позже обычного.
– Здравствуйте, Василий Николаевич!
– Добрый день, Наденька, – обрадовался Василий Николаевич. Он сидел за роялем, что-то наигрывал.
– А где все?
– Надежда, ну ты чего опаздываешь-то? – в дверях появилась завклубом. – Василий Николаевич уже тебя заждался, правда, Василий Николаевич? – обратилась она к музыканту. Понизив голос, сказала Наде: – Ты хоть совесть имей, чего ты человека заставляешь ждать? Нехорошо, – покачала головой Наталья Перфильевна, пригласила Надю на сцену и вышла.
Василий Николаевич вдруг заволновался.
– Надь… давайте позанимаемся чуть позже, а сейчас… хотите послушать музыку?
– Ой, с удовольствием! – Надя удобно устроилась в кресло.
Василий Николаевич положил руки на колени… медленно поднял и… тронул клавиши… Звуки то замирали… то брызгами выплёскивались из-под рук! Надя, прикрыв ладонью лицо, слушала…
Но вот музыка стихла… Василий Николаевич снова опустил руки на колени…
– Чьё это произведение? – после минутной паузы спросила Надя.
– Вам понравилось?
– Очень… просто нет слов… Кто автор?
– Я…
– Вы?!
– Да. Этот вальс я посвятил… вам, Надюша…
– Василий Николаевич… надо же… так приятно. Вы же… ну вы же – настоящий композитор! Спасибо… тронута…
По чистым весенним бульварам гулял нарядный люд. Задорно перезванивались трамваи. Из зелёных городских клумб выглядывали анютины глазки, кивали шляпками ромашки. Обычно разговорчивый, Василий Николаевич был сегодня молчалив. Вот и место расставания. Сейчас попрощаются и разойдутся по своим делам…
– А что, Наденька, махнём в ресторан? – вдруг предложил Василий Николаевич, но тут же испугался, боясь отказа, – простите, если…
– А почему бы и нет! – неожиданно для себя быстро ответила Надя, словно, ждала приглашения.
Они пили лёгкое вино, смеялись, слушали музыку. Василий Николаевич чуть охмелел.
– Потанцуем?
– Конечно!
Он нежно привлёк Надю, обнял, горячо зашептал:
«Не уходи из сна моего!
Теперь, когда ты, наконец-то, рядом,
Улыбкой и сердцем, теплом и взглядом
Мне мало, мне мало уже всего!
Не уходи из сна моего!»
– Асадов? – угадала Надя.
– Асадов…
Они медленно шли по знакомой набережной. Было ещё светло. Солнце жарким караваем повисло над речкой. Сквозной ветер трепал волосы. Василий Николаевич о чём-то думал. Отвечал невпопад. Он вдруг остановился. Взял Надину руку, прижал к губам.
– Наденька… я… я люблю вас, – тихо, чуть не плача, признался он.
Надя опешила: «Вот нич-чего себе, Василий Николаевич… огорошил!» Такого признания Надя почему-то, ну, никак не ожидала! – «Разве может человек, ни разу не видевший меня… полюбить?»
– Что делать?.. – спросил нерешительно Василий Николаевич. – Люблю давно… как только услышал ваш приятный, душевный голос. Наши прогулки, беседы… Вы – добрая, умная… Вы понимаете меня. Вас нет, я скучаю. Не могу без вас… – помолчав, повторил: – Скажите, что мне делать… Надя?
Перед девушкой стоял, опустив голову, уже не романтически-загадочный красавец-музыкант, а жалкий слепой человек с блуждающей улыбкой и покорно ожидал ответа, как милостыню. Надя видела, что Василий Николаевич не шутит. Знала и то, что испытывает к нему лишь сострадание с того момента, когда увидела его тросточку. «Господи, «что делать?..» – хм… ничего! – Надя даже сморщилась, пожала плечами, – какая… любовь, о чём он?» Вдруг вспомнился случай с мальчишкой-велосипедистом… Девушка вспомнила, как однажды Василий Николаевич пришёл покарябанный, с кровоподтёками и ссадинами на лице. Виновато объяснил: «Водитель-сосед у подъезда оставил грузовик с арматурными прутьями. Я и наткнулся…»
«Ну и что, – сердито думала Надя, – вот так каждый раз и будет? Ему же нянька нужна, а не жена! Слепой, а туда же: «люблю»… Не-ет… Нет, нет! Зачем мне такие радости? – хмыкнула девушка. – Допровожались… допрогуливались…»
– Василий Николаевич… дорогой, – как можно мягче сказала Надя, высвобождая руку. Молодой человек съёжился в ожидании приговора… – Василий Николаевич… – девушка взглянула на него, раскрасневшегося то ли от волнения, то ли от выпитого. – Вы – милый, добрый… замечательный… – Надя поправила ему шарф. – Я очень… уважаю вас. Но… поймите меня правильно, вы мне нравитесь… – она помолчала, подбирая нужные слова, – нравитесь как человек… как музыкант… Не больше. Понимаете?.. – Надежда погладила Василия Николаевича по плечу. – Мы не можем быть вместе… не можем. Извините меня… Пожалуйста…
Василий Николаевич слушал, нервно потирая лоб. Наконец, унял волнение, произнёс чуть слышно: – Д-да… конечно… Вы правы. – Он покачал головой. – Извините и вы меня, наивного глупца… – Василий Николаевич с трудом улыбнулся. Он поднял голову, поправил очки. – Ну… что, Наденька, по домам?..
Они расстались у своего перекрёстка.
Молодой человек, слегка подавшись вперёд и привычно ощупывая тросточкой брусчатку, повернул направо.
Надя, постояв минуту, проводила его взглядом, вздохнула… и – решительно пошла прямо. И всю дорогу в ушах её звучали строчки Асадова:
«Не уходи из сна моего!
Сейчас ты так хорошо улыбаешься,
Как будто бы мне подарить стараешься
Кусочек солнышка самого…
Не уходи из сна моего…»
Больше Надежда в эту студию не приходила. Никогда.
Богачи
На завтрак были блины. За столом сидел малец с большим ртом и злыми глазами.
– Купи поросёнка-а, – давясь стряпнёй и размазывая по толстым щекам масло, невнятно канючил пацан, обличьем похожий на мать.
А дородная и красивая мать его – Раиса, с быстрым строгим взглядом, подкладывала блины и усмехалась: «Вот затеял!» К столу вышел гладко выбритый мужчина в тонких очках, с брюшком и лысиной – отец, Валерий Андреевич. Следом за ним – старший сын-Артур – точная копия отца, паренёк лет двенадцати.
– Па-ап, ты слышал? – спросила хозяйка мужа, – Игнашке-то нашему поросёнка надо! – Мать насмешливо оглядела сына. – И что за блажь такая? Мало тебе курей? Да и… куда мы поросёнка-то денем, а? скажи-ка на милость? К вам с Артуром в комнату, что ли?
Родитель поправил очки и тихо, но значительно произнёс: «Ну поросёнка, так поросёнка. Ничего страшного, Раечка. Купим боровка. До морозов подселим его в гараж к курам. Но учти, Игнат, ухаживаешь сам. – Отец улыбнулся, – яички уже есть, а на зиму ещё и мясо будет!»
Так и порешили.
Мальчишки ели, шутили-похохатывали и в то же время зорко посматривали: не набежит ли какая тучка на чело их суровой мамаши. Раиса иногда бывала несдержанна и могла угостить нелестным словцом, а то и подзатыльником любого отпрыска. Доставалось всё больше озорнику-Игнашке: «А ну сиди-ешь! Ты чё дёргаешься, как карась на сковородке!» Но Раиса сегодня была весела и почти не обратила внимания даже на то, что Игнашка, жестикулируя, пролил варенье на белую скатерть. Раиса в материнских ласках была сдержанна, крута и грубовата и с ребятами не сюсюкалась: «Мужики! Чего с
