былой почет. Отчасти это было ошибкой издателей, нанимавших людей без разбору лишь бы быстро состряпать перевод нового романа с другой стороны Ла-Манша: про это можно почитать в «Отверженных», где молодой Мариус зарабатывает на жизнь, переводя с немецкого и английского языков, которые он изучает на работе по ходу дела (см. часть III, книга 5, глава 2). Отчасти это было виной переводчиков, относившихся к оригинальным произведениям как к собственным, вырезая части, которые им не нравились, и добавляя главы, по их мнению, улучшающие работу. Например, француз Амеде Пишо исключил шесть глав из своей версии «Дэвида Копперфильда», которую он переименовал в «Племянник моей тети» (Le Neveu de ma tante)[245]. Французские и британские писатели, таким образом, стали опасаться переводов своих произведений и начали задумываться о праве контролировать использование своих романов за рубежом. Поскольку законы об авторском праве постепенно увеличивали объем защиты, среди французских писателей возникла идея, особенно – поскольку их действительно читали в оригинале и в переводе по всей Европе и за ее пределами – что права на перевод должны быть включены в собственность, которой они владели.
Поэтому пятая статья Бернской конвенции гласила, что «авторы… обладают исключительным правом делать или разрешать переводы своих произведений <…> Однако [это право] прекращается, если автор не воспользовался им в течение десяти лет с момента первой публикации…» Следовательно, согласно тексту договора, сам перевод являлся объектом авторского права на имя переводчика.
Это положение создало новое игровое поле для авторов и издателей. Поскольку читающая публика во всем остальном мире всегда больше, чем публика внутри страны, права на перевод вскоре стали приносить больше доходов, чем продажи оригинала. «Я не знаю, будут ли [мою книгу] читать все, – писал Виктор Гюго издателю итальянского перевода “Отверженных”, – но я написал ее для всех. Она обращается к Англии так же, как и к Испании, к Италии так же, как и к Франции, к Германии так же, как и к Ирландии, к республикам с рабами так же, как и к империям с крепостными»[246]. Будь Гюго жив к началу действия договора, ставшего результатом его долгой борьбы за права авторов, он бы несомненно стал бы еще богаче.
Установление права на перевод было крайне полезным для стран, которые тогда считались наиболее развитыми – большинство переводов делалось с французского, английского и немецкого языков. В то же время, это право мало что значило для писателей на малых языках, чьи произведения не пользовались спросом в других странах. Поразительно, но за полтора столетия эта ситуация почти никак не изменилась.
База данных ЮНЕСКО по переводам во всем мире содержит 2 212 618 переводов, выполненных с момента начала их регистрации в 1950-х годах с 50 самых популярных в мире «языков источников». Из них целых 75 % (1 660 473, если быть точными) сделаны с английского, французского и немецкого языков, причем английский лидирует с пятикратным отрывом – 1 266 110. В нашем столетии, с 2001 по 2020 год, 26 576 произведений были переведены с французского, немецкого, испанского, русского и китайского языков на английский язык, но только на эти пять языков с английского было переведено 224 991 произведение[247]. Легко увидеть, откуда и в каком направлении текут деньги! Поступления США и Великобритании за лицензии на перевод превышают выплаты роялти на исходном языке как минимум в восемь раз, в то время как почти все остальные страны имеют торговый дефицит в лицензиях на авторские права. Например, Китай в настоящее время является крупным покупателем западных прав и лучшим клиентом для французских издателей, но число китайских книг, переводимых на французский или английский язык каждый год, оставляет желать лучшего.
Подводя итог: страны – создатели интеллектуальной собственности, получают огромную ренту со стран, являющихся ее потребителями. Да, рынок переводов – капля в море мировой экономики, но асимметричный поток книг по всему миру демонстрирует вклад, который авторское право вносит в неравные отношения между странами.
Предоставив авторам право одобрять и продавать переводы своих произведений, Бернская конвенция слабо повлияла на профессиональные стандарты перевода, но полностью извратила статус переводчиков. Не будет преувеличением сказать, что концепция «полного и справедливого» перевода и нынешняя норма минимально адаптивного стиля появились благодаря Берну. Берн превратил переводчиков во второстепенные фигуры. Переводчики приняли новый образ себя как прислужников при авторах (а также их наследниках и издателях), и их статус пришел в упадок. Почасовые ставки оплаты труда литературных переводчиков в Великобритании и Америке сейчас часто ниже черты бедности.
В 1886 году Бернскую конвенцию подписали всего девять стран: Бельгия, Великобритания, Франция, Германия, Испания, Гаити, Либерия, Швейцария и Тунис. Либерия вышла из нее, не ратифицировав свое вступление в союз; Гаити и Тунис не были ни значительными потребителями, ни производителями защищенных произведений; поэтому основная группа подписантов представляла собой набор из шести соседствующих друг с другом европейских государств. К 1896 году к договору присоединились Италия, Люксембург, Монако и Черногория. Затем этот медленно движущийся поезд набрал скорость: Норвегия, Япония, Дания, Швеция, Португалия и Нидерланды присоединились до Первой мировой войны; еще 20 стран присоединились до начала Второй мировой войны; еще 20 между 1945 и 1970 годами; и затем еще 20, прежде чем, наконец, в 1989 году присоединились Соединенные Штаты, немного опередив Албанию. С тех пор поезд продолжал двигаться, и теперь в нем насчитывается 179 членов. Только несколько, в основном небольшие государства остаются вне международного авторского права: Ангола, Камбоджа, Эритрея, Эфиопия, Иран, Ирак, Косово, Мальдивы, Маршалловы Острова, Мьянма, Палау, Палестина, Папуа-Новая Гвинея, Сейшельские Острова, Сьерра-Леоне, Сомали, Южный Судан, Тайвань, Тимор-Лешти и Уганда. Даже Северная Корея стала членом договора в 2003 году.
В своей первой редакции Бернская конвенция исключила ряд прав, которые впоследствии были добавлены обратно. Например, она прямо отказалась признавать права на исполнение пьес и музыкальных драм, опубликованных или нет. Все, что она предоставила композиторам, – это возможность сохранения прав на исполнение, если в нотах было прямо указано, что публичное исполнение не допускается. Однако делегаты сделали одно аккуратное исключение из музыкального правила: производство и продажа инструментов, которые механически воспроизводят музыкальные композиции, не будут считаться нарушением чьих-либо прав. Это было сделано не для того, чтобы разрешить открытую конкуренцию в звукозаписывающей индустрии, которая едва ли существовала за пределами лаборатории Эдисона в Нью-Джерси. Это было сделано в пользу швейцарских хозяев конвенции – поскольку Швейцария была родиной музыкальной шкатулки и поющих часов с кукушкой.
Бернская конвенция начиналась как гламурное мероприятие с высокими идеалами, направленное на улучшение прав и статуса писателей и художников, в первую очередь в Европе, но имея в виду весь мир. У Берна была удивительно долгая жизнь. С его многочисленными изменениями вплоть до конца XX века Берн остается широкой структурой для постоянно растущего контроля над международным оборотом созданных произведений. Фактически диапазон выражений, признанных Берном, расширился и охватывает почти
